Curse and cure

      Осеннее хмурое небо не скрыто пышными кронами Бесконечного леса — деревья голыми палками ветвей устремляются ввысь, сбросив свои желто-бордовые одежды.       Бесцельно идти, шурша опавшей листвой, становится любимым занятием Сиона — цветущего, уже словно бы вечность, без возможности зимней спячки, а ведь так хочется хотя бы на зиму впасть в летаргию и не ощущать проклятье несколько месяцев.       После каждого полнолуния цветы увядают и осыпаются прямо на нём, будто пожухлая листва, и снова ожидает — сам развеется увядшими лепестками, — однако Судьба не столь благосклонна. Корни цветов оплетают лёгкие и сердце, сдавливают шею и стелются под самой кожей, разрывая ту для прорастающих цветов. До проклятия ему были милы горные и полевые цветы, теперь — безжизненная листва под ногами.       Смешно сравнивать, только вот не может не думать, что раньше и чувствовал себя так же: ромашкой на бескрайнем лугу — под натиском стихий, однако настолько живой, что с удовольствием подставлялся дождю и ветру.       Пока землю не окропила кровь.       Теперь же — лишь увядшее сердце в тисках сильных корней, которому уже и не больно толком, скорее — просто усталость вселенская от безысходности происходящего. — Донджу, — голос пугает, отчего оступается, чуть не падая и устремляя взор на источник.       Лидо в глаза заглядывает и не видит абсолютно ничего, кроме беспроглядной тьмы, в которую, по собственному мнению, сам себя и загоняет. Сокращает расстояние, накрывая ладонью щёку и поглаживая пальцем скулу, прекрасно понимая мысли, вертящиеся в голове младшего, глаза прикрывающего.       От прикосновений Сиону тепло и стыдно за своё желание умереть, несмотря на поддержку и любовь, за слабость характера и невозможность стать таким же спасением для Гонхака, как он сам — для него. Продолжает сравнивать и приходит к выводу, что для него Лидо — Солнце, высушивающее лепестки после дождя, делающее приятнее ветреный день лаской золотых лучей.       Однако сейчас он — увядающий душой цветок, не способный даже чужой взгляд порадовать, не то что целебную пользу принести. И его Солнцу лучше уже сжечь своим жаром дотла, спасая от бесконечной смерти, и находя отраду в по-настоящему прекрасных растениях и существах.       Прикосновения губ, собирающих нежеланные капельки слёз, к щекам выводят из глубокой задумчивости, побуждая отстраниться и вытереть рукавом белой рубашки солёные дорожки.       Сион не уверен: жив он или мёртв.       Если бы не Лидо, верил бы во второе, однако тому в способности дано переворачивать душу с ног на голову и вынуждать признать — раз всё ещё способен любить, не растерял человечность за десятилетия проклятья.       Каждый раз разговор по вечному сценарию: Гонхак говорит, что любит; Сион — что, если бы любил, уже помог бы ему умереть.       Сегодня персональное Солнце настолько согревает, несмотря на пасмурную погоду, что не спорит, просто отвечая тем же: «Люблю».       Воплощению Нидхёгга ещё более неспокойно от отсутствия привычной просьбы съесть сердце глупого, но любимого, мальчишки. Словно тот смирился с темнотой внутри, и может больше не дать возможности проникнуть туда свету.       Его клыкам подвластно усмирять бушующего Гарма, когда Сохо выходит из-под контроля; сгрызать длинные волосы Рейвена, вбирающего в себя чужую боль; противостоять Хвануну, если одному Ёнджо не по силам совладать с Фенриром; и даже сдерживать речной поток Гонхи, теряющего самообладание и затапливающего бушующими водами особняк.       Ему не под силу спасти самого ценного человека.       В глазах Сиона — готовность принять помощь в любой момент. У Лидо — страх потерять.       Оба поступают нечестно и эгоистично по отношению друг к другу, прекрасно осознавая это.       Донджу переплетает пальцы и смотрит под ноги, пока под кожей коричневыми разводами растекаются корни, знаменующие завтрашнее полнолуние. Лидо поднимает их руки и на каждой фаланге оставляет след губ, наконец-то лёгкую смущённую улыбку замечая — Солнцу ещё открыта дорога в этот мрак.       Сиону стыдно за свой эгоизм, ведь с какой болью останется Лидо, если съест его сердце, — страшно представить.       Гонхаку больно видеть пустеющий — с каждым полнолунием всё сильнее — взгляд и отстранённость, отчего задумывается: не стоит ли отпустить, ведь привязывает своими чувствами, и от того сам — ничуть не лучше корней, сжимающих сердце.

***

      Засыпает, сидя на старшем, который читает книгу и придерживает вокруг талии одной рукой, пока носом утыкается в шею, щекотя немного дыханием. Чем ближе к Лидо — тем спокойнее на душе, несмотря на бутоны васильков и ромашек вдоль вен и переплетение корней в районе груди и на шее.       Гонхак откладывает очередное писание, в котором желает найти способ избавиться от проклятия, и наблюдает, как под кожей, не скрытой короткими рукавами рубашки, расцветает медленно жизнь, словно живой рисунок.       За окном — сумерки, и ему — дракону — следует покинуть особняк, чтобы не разрушить здание при превращении, однако совершенно не хочется оставлять Донджу одного. Тревожно из-за последней пары дней, поскольку тот не срывается на просьбы перегрызть корни и съесть его сердце. Как бы тяжело ни было слушать мольбу о смерти, обратное этому смирение — пугает.       Подхватывает Сиона под колени и встаёт с ним на руках, чтобы уложить на кровать и уйти, пока полнолуние не успело отобрать у него человечность. — В лес, — шепчет хрипло из-за оплетённых растениями связок, останавливая. — Пожалуйста… мне там так хорошо…       По тому, как безвольно опущены руки и совершенно не чувствуется сила в ногах, Лидо понимает — корни уже сковали настолько, что сам Донджу идти не сможет. Целует в лоб вместо утвердительного ответа на просьбу и выходит на балкон, вдыхая октябрьскую ночную прохладу.       Рад, что смог найти общий язык с Нидхёггом, живя в мире со своим проклятием, и в праве обратиться к нему за помощью, не теряя собственное «я» совсем. Разрывает одежду острыми, как сталь, чёрными крыльями и устремляется в чащу.       Сиона сводит судорогой — растения просятся на волю, — и Лидо опускается, укладывая его на пожухлую листву, чувствуя, что и дракону пора занять своё место совсем скоро.       Гладит по растрепавшимся серебристым волосам и принимается раздевать, слыша хриплый кашель — на шее колокольчики уже разрывают бледную кожу, окрашивая её алым и расцветая за считанные секунды. Ромашки и полевая гвоздика на груди прорастают под сдавленный корнями крик, и Гонхак сцеловывает слёзы, смешанные с кровью и с нектаром васильков на щеках.       Зажмурившись от боли, старается выкричать её всю, да только глухой звук вырывается. От ощущения родных губ и горько, и радостно. В этот тяжелый момент перевоплощения — Лидо с ним, однако мысль — насколько же ему может быть жутко наблюдать за его страданиями… Это представление грустью отдаётся в сердце.       Нидхёгг противостоит полной Луне, позволяя Лидо провести ещё немного времени с человеком, из-за которого у него всё существо волнением и любовью разрывается. Гонхак безмерно благодарен дракону, однако природа берёт своё — чёрная стальная чешуя покрывает, взмывает в воздух, расправляя широкие крылья и ломая ветви.       Лишь просьбы Сиона освободить его от боли слышал последние лет сто, а само действие проклятия видеть — редкость, ведь обычно Донджу с Гонхи в особняке в это время, пока он над лесом парит.       Столько времени прошло, что эта мольба стала казаться естественной, пусть и осталась в восприятии детской прихотью и слабостью.       Сейчас же мысль рождается новая — слишком жестоко наказание для хрупкого человека, истекающего кровью, пока новые цветы пробивают себе путь к лунному свету через бледную кожу.       Знает — цветы вырастут и перестанут приносить ужасную боль, Сион заснёт, позволяя лечебным травам питаться силой полнолуния, — и всё же не может не переживать из-за страданий дорогого человека.       Судьба слишком зла: столько ран после боя залечено и противоядий сделано, но проклятие ими не снять и даже собственную боль утихомирить невозможно.       Сиона не видно за разросшимся лугом — лишь по очертаниям и пёстрым цветам понятно, где тело.

«Уверен, что не хочешь помочь ему? Нам ведь по силам?»

        Лидо слышит голос Нидхёгга, и не может понять — природа ли Дракона стремится перегрызть живительные корни или же действительно думает подарить смерть во спасение.       Гонхак не уверен: ни в готовности убить своего любимого, ни в том, что сам бы выдержал такие страдания. Пустота и смирение во взгляде Сиона разбивают сердце не меньше хриплых мученических криков, и наводят на мысли — совсем скоро душою погибнет.       Не отвечает на вопрос Дракона, будучи уверенным — тот знает о сомнениях человека, в тело которого заточен столь долго.       Отбрасывая гигантскую тень, темнее безлунной ночи, Нидхёгг облетает окраины Бесконечного леса в поисках прелюбодеев, клятвопреступников и подлых убийц, сосланных для него на кару Судьбою. Разрывая преступников налету, ломает ветви и целые деревья, что волшебным образом вырастают вновь, благодаря силе полнолуния.       Лидо погружен в глубокие раздумья, несмотря на то, что уже принял решение — просто смириться не в состоянии.

***

      Цветы увядают в лучах восходящего Солнца, исчезая без следа, словно и не разрывали бледную кожу. Лишь корни мёртвой хваткой сковывают тело, когда Гонхак опускается на колени, складывая пропадающие за спиной огромные крылья.       Гладит по щекам спящего, разглядывая коричневые переплетения растений под кожей, всё ещё держащих в своей цепкой хватке тело Сиона, и только после этого одевается.

«Ты уже принял решение?»

      Лидо вновь на вопрос Нидхёгга не отвечает, однако дракон уверен в помыслах человека.       Сион смотрит с грустью, без возможности произнести хоть слово, пока не наступит рассвет, испепеляющий крепкие корни. Быть слабым и без шанса научиться жить в гармонии с проклятьем — стоило бы привыкнуть за столетия, однако не выходит, потому вновь корит себя за ничтожность.       Жалость — вовсе не то, что хочет видеть в глазах любимого, но именно она читается в глазах Лидо.       «Смирение, смирение, смирение», — старательно повторяет про себя, ведь ничто не изменится: перевоплощение будет повторяться от полнолуния к полнолунию; дни до и после — в поисках писаний о снятии проклятия; отношение окружающих останется тем же. — Не жалей меня, — хрипит, еле выдыхая застоявшийся в лёгких воздух — корни отпускают под угрозой солнечного света. — Это — грусть, — шепчет, целуя в лоб. — Я не был рядом с тобой в полнолуние уже порядка столетия и не мог поддержать… отказывался слушать твои просьбы…       Сион непонимающе смотрит… но после осознания — благодарно.       Гонхак целует ледяные губы, ощущая нектар на своих, и гладит по серебру волос, тепло улыбаясь и стирая слёзы.       Клыкам Нидхёгга под силу разорвать цепи-корни, сжимающие человеческое сердце, вот только и его проглотить приходится.       Лидо остаётся на коленях подле Сиона, в груди которого зияющая пустота, упиваясь слезами и размазывая кровь по вечно юному лицу. Прижимает безвольное ледяное тело к груди, в волосы носом зарываясь и вдыхая родной аромат, смешанный с цветочным запахом и оттенком прелой травы.       В голове — лишь улыбки и смех, заигрывания глупые проносятся — их, за столетия бок о бок, тысячи накопилось, несмотря на ужасы проклятия. Не укладывается мысль о том, что на колени к нему не сядет, отвлекая от чтения, не прижмётся во сне, чтобы согреться.       Больше — ничего.       Бесконечность жизни всегда представлялась кошмаром, теперь же — мучительна смерть, пусть та и во благо.       Нидхёгг ощущает приближение вечного сна за убийство неповинного человека и выжидает — когда до проклятого дойдёт очевидность происходящего. Однако тот слишком упивается горем.       Наконец-то, открывая глаза и обращая взор на землю и листву, пропитанную кровью Сиона, Лидо замечает колышащийся при лёгком ветерке цветок ромашки, удивительно белый и не запятнанный алым.       «Он ради тебя смирился с вечной болью. Ты же — решился на самую большую жертву — убийство любимого человека. Мы съели сердце непорочного перед Судьбою проклятого, потому я с тобою прощаюсь, — рука по воле божества движется, срывая полевой цветок и вкладывая в уста мёртвого. — Прощальный подарок для убитого потерей».       Гонхак слышит последние слова дракона, и всё же не осознаёт их смысл, пока под рукой не начинает ощущать мягкую кожу вместо пустоты.       Пока в грудной клетке Сиона не забьётся вновь сердце.       За спиною нет больше крыльев, однако Гонхак определенно их ощущает — в душе.       Позабытое чувство беззаботной радости накрывает до слёз — уже абсолютно не горьких.       Донджу губы поцелуем накрывает и льнёт к тёплой груди впервые за сотни лет — со свободным от оков сердцем.