Desire

Обладая внешностью греческого бога, Хёнджин был удивительно мягким внутри. В этом была его двойственность – всепоглощающая сексуальность, отдающая сталью, сочеталась с солнечным теплом моего Джинни, очаровательного мальчика с самой милой улыбкой. Он любил подолгу лежать на моих коленях, нежась, как котёнок, готовил мне завтраки из горелых тостов и клубники, выложенной сердечком, но при этом умел заткнуть меня одним лишь взглядом, заламывал мои руки, проходясь агрессивными поцелуями по спине, зажимал мой рот в душе, чтобы родители не слышали, как я скулю от его пальцев. Моя семья приняла Хёнджина довольно хорошо, ему даже позволялось ночевать у меня пару раз в неделю, потому что он мастерски создавал образ хорошего мальчика – учился на отлично, был предельно вежлив и положительно влиял на меня, раздолбая. С последним было тяжело спорить, потому что на тренировках я появлялся регулярно, и, кажется, впервые начал строить планы на жизнь. Розово-сопливые планы, разумеется.

***

Наша первая ссора оказалась глупой, но взрывоопасной. Горько признавать, что именно из-за меня. — Было не так уж плохо. Ну, для секса с девушкой. Мы познакомились буквально в первый день отдыха, её комната была через одну от моей, словом, всё сложилось как-то само. Не то, чтобы она мне очень нравилась, просто интересно было, каково это. — Ну и? — Спросил Хёнджин, выгнув бровь. — Сказал же – норм, повторять как-то не захотелось. А у тебя? Как всё было? — Довольно глупо, вообще-то, — он задумался. — Мы дружили до этого, а потом вдруг гормоны ударили в голову, типа, а почему бы и не потрахаться. Слава богу, потом забили на всё это и стали снова дружить. — Стой, я его знаю? — Внутри уже начала подниматься буря. — Это Чан, — ответил он коротко. — Пиздец. Пиздец. Почему-то на душе стало гадко. — То есть, твой лучший друг настолько лучший, что вы аж члены друг в друга засовывали? Охренеть, а раньше не мог сказать? Я откровенно злился, но даже себе не мог объяснить, почему. — Грубо, Феликс, — сказал Хёнджин холодно. — Та попытка в отношения была ошибкой, и сейчас между нами только дружба. А не рассказывал я потому, что в нашей с тобой истории это ничего не меняет, — отрезал старший и ушёл, хлопнув дверью. Я честно пытался не париться и вести себя, как взрослый, адекватный человек. Проблема в том, что я не был ни взрослым, ни адекватным. Масло в огонь подливала вновь вернувшаяся неуверенность в себе, типа, как такой, как Хёнджин, мог снизойти до неловкого, чересчур эмоционального меня. Однако сомневаться в чувствах хёна я тоже не мог – за несколько месяцев он не дал ни единой причины. Чёртово совершенство. Поразмыслив над всем этим пару дней, уверенным шагом я шёл в хёнджинову общагу. Планировал извиниться и в честь такого события, может, даже переспать со своим парнем, ведь первый кризис пройден, я, как умный мальчик, всё понял и раскаивался. Хёнджин открыл не сразу, наверное, в душе был, потому что с волос капала вода, а из одежды – только полотенце вокруг бёдер. Только вот взгляд его был каким-то стеклянным. Я понял, почему, когда увидел светлую макушку, что виднелась из-под одеяла. Мой Джинни был не один. Какое клише. Я бросился бежать, уже не слыша, как кто-то зовёт меня по имени. Так больно мне не было никогда. Любовь – это боль, я в курсе, но каким же придурком надо быть, чтобы поверить, чтобы дать этим дурацким чувствам пустить корни. Как глупо, господи. Я бежал, не разбирая дороги, до хрипа, до разрывающихся лёгких, размазывая слёзы по щекам и не представляя, что мне делать дальше. Как, блять, жить-то? Ещё и танцы эти ебучие, единственное, что у меня в жизни получалось, неразрывно связаны с Ним. Забавно, как Хёнджин превратился обратно в простое Он. Сука, сука, сука. Спустя пару часов или лет, быть может, когда я промёрз до костей, и даже слёз уже не осталось, пришлось вернуться домой. Он сидел на тротуаре, опустив голову, и слегка дрожал. От этого вида сердце сжалось непроизвольно, потому что, кажется, оно любую низость может оправдать, чтобы продолжить биться для человека, что его безжалостно топчет. — Дай мне пару минут, а потом можешь делать, что хочешь, — устало. — Как я и говорил, Чан мой лучший друг. Мы дружили восемь лет, а после той дурацкой ночи просто посмеялись и забыли об этом. Клянусь, с тех пор между нами ничего даже отдалённо похожего не было. Хёнджин прервался ненадолго, а я только рассматривал его лицо и молил про себя, чтобы он меня разубедил, успокоил и притянул в объятия. Я так хотел ему поверить. — Сегодня он пришёл ко мне, весь в слезах, пришлось потом отпаивать его ромашковым чаем пару часов. Оказалось, мать застукала его отца с любовницей, подала на развод и собирается вернуться домой, в Австралию. Чана, конечно, хочет взять с собой. У него не только семья разрушилась, он ещё и рискует оказаться вдали от всех дорогих ему людей. Если для того, чтобы не расстраивать тебя, мне нужно было бросить друга в возможно худший момент его жизни, боюсь, у нас ничего не получится. Я смотрел на Хёнджина побитой собакой. Мне было так чертовски жаль, что я позволил эмоциями, глупому собственничеству управлять собой. Просто глупый мальчишка. — Я говорил, что между нами ничего нет, но ты не поверил. Я люблю тебя, пиздец, как сильно, но отношения без доверия мне не нужны. Горячие слёзы вновь покатились по моим щекам. Я сел рядом и уткнулся в его колени, задыхаясь: — Я просто… блять, прости, Джинни, прости меня, у меня всё впервые, ты знаешь, что с ума меня сводишь, потому что я смотрю на тебя и не могу насмотреться. Я люблю впервые и пока не знаю, как правильно, знаю только, что боюсь потерять тебя до смерти, меня ведь от боли просто разорвёт, и сегодня была демо-версия. Я верю тебе, но так трудно принять, что ты мой, блять, Джинни, — моё горло сдавливало от слёз. — Я не хотел, чтобы так… Хёнджин провёл по моим волосам, успокаивая. Его щёки тоже были мокрыми от слёз. — Тише, малыш. Тише. Теперь всё будет хорошо. Мои поцелуи были действительно отчаянными, потому что я был уверен, что едва не потерял его, и тревога продолжала накатывать огромными волнами, но одновременно момент близости стал лучшим ощущением в жизни. Не было места глупому соблазнению, как раньше, ни капли пошлости, просто я прикасался к нему так, как давно хотелось. Предлагал своё сердце, всего себя целиком и надеялся, что этого достаточно. Касание кожа к коже ощущалось идеально правильным, его руки на моих бёдрах и лёгкое тянущее чувство между бёдер, когда он растягивал меня, шепча на ухо какие-то нежности, которые мне были не нужны – всё это было идеальным, необходимым. Единение наших тел и чувство наполненности, абсолютного счастья, что пронзило моё тело, резкие толчки, потому что не осталось сил сдерживаться, слишком много было слёз и нервов на двоих. Я думал, что буду сходить с ума от возбуждения, но всё, что я чувствовал – тепло где-то на дне грудной клетки и бешеный стук собственного сердца, отдающий молотом в ушах. Мне хотелось, чтобы этот миг не заканчивался, чтобы звёзды продолжали взрываться перед глазами. Я растворялся в нём, в моём обжигающем, словно солнце, Хёнджине. Мир вдруг остановился на его губах и взорвался тысячей мелких осколков. Я абсолютно твой, Хван Хёнджин. Сейчас и навсегда.

***

Несмотря на то, что в отношениях у нас был полный штиль, кое-какой секрет от Хёнджина у меня всё-таки был. Листок А4 жёг задний карман моих брюк, а я весь трясся от волнения, потому что не знал, как он отреагирует, но решил не тянуть. — Помнишь, ты пару недель назад помогал мне танец ставить? Я тогда сказал, что по фану, но… я прошёл прослушивание сегодня, короче. Меня приняли. Я теперь буду учиться в Институте Искусств, и тоже на танцах, — мне было ужасно неловко, я не был уверен, что Хёнджин рассчитывал наблюдать мою мордашку следующие несколько лет. Он сгрёб меня в объятия и хихикнул: — Мой сосед в этом году заканчивает и съезжает. Я мог бы договориться с комендой, чтобы нас поселили вместе, если хочешь, — и взгляд, и интонация Хёнджина были такими же робкими, что и у меня. Два идиота. Конечно, я хотел. Я любил его больше жизни. (А он - меня).