Лекарство против страха

      Вилл стояла, прислонившись лбом к металлическому шкафчику. Смотревшая до того в пол пустым взглядом, она насупилась, скривилась, зарычала от злобы и досады и, резко развернувшись, махнула рукой в броске — за мгновение мобильник преодолел всю длину раздевалки, и раздалось два последовательных стука: с первым стуком он врезался в стену, со вторым — упал на пол. Целëхонький, а на стене, кажется, осталась то ли царапина, то ли вмятинка… Конечно, это ведь не хрупкий смартфон, сложивший свои полномочия после одного купания — старый добрый, кнопочный телефон! Такой кидать было не жалко, лишь бы помогало пар выпустить.       Вилл тяжело дышала после вспышки гнева, но вдруг грустно сдвинула брови и присела на скамейку, понурившись. Первый день национального чемпионата по плаванию среди студентов, да даже не сам чемпионат, а только отборочный тур, оттого он и проходил в бассейне, где обычно занималась Вилл… Она старалась, правда старалась сегодня, но едва уложилась в тайминг, чтобы пройти дальше. И если бы это не имело особых последствий, она бы и не расстроилась… Однако теперь девушка последняя в турнирной таблице, это повлияет на дальнейший ход соревнований и, естественно, не самым лучшим образом. Почему? Она ведь усердно трудилась и показывала великолепные результаты на последних тренировках, так почему именно сегодня она оступилась?       Телефон, лежавший на полу, завибрировал и разразился мелодией стандартного рингтона. Вилл нахмурилась в лёгком недоумении и без единого предположения, кто бы мог ей звонить, подошла к мобильному. Повезло, что симку, в отличие от промокшего и испорченного смартфона, удалось спасти и контакты сохранились — надпись на экране гласила, что звонил Седрик. Интересно, по какому поводу?       — Алло? — неуверенно поздоровалась Вилл.       — Вилл, срочно, где ты?! — раздался быстрый и возбужденный полушепот.       — Что? Погоди, что стряслось? — опешила она. — Почему ты шепчешь?       — Вот почему.       И тишина. Спустя несколько секунд Вилл нахмурилась, намереваясь спросить, что вообще происходит и куда пропал собеседник, но вдруг она услышала. Лицо разгладилось и брови подскочили, когда очень отдаленно в динамике стала слышна музыка — чья-то игра на пианино.       — Он лет пятнадцать не садился за рояль, — сказал Седрик более громким и спокойным голосом, в котором тем не менее скрывался восторг, — это чудо!       — Фобос?       Вилл распахнула глаза. Она думала, что произнесла его имя лишь в мыслях, однако оно сорвалось с губ само собой, так естественно и незаметно.       А ведь она не вспоминала о Фобосе с того дня, как… Губы сжались, кровь мгновенно прилила к щекам и кончикам ушей. В голове до сих пор стояла четкая картинка, как он потянулся к ней за поцелуем. Она ведь правильно всë поняла?! Уж не до конца ещё отупела и ослепла из-за влюблённости. Фобос явно хотел её поцеловать, но не смог. Не успел. В тот день, после того как вернулась на такси в общежитие, Вилл извела себя разными мыслями, словно взволнованная, то ли от счастья, то ли от страха, школьница. Главный вопрос, который её беспокоил и перебивал своей важностью все остальные: Фобос испытывал к девушке симпатию или просто поддался моменту? Потом были вопросы: как дальше с ним общаться? Сделать вид, что ничего не было, или попытаться обсудить ситуацию? Не станет ли хуже? А может, наоборот, получится сделать новый шаг?.. Захотелось вздохнуть. Умом Вилл понимала, что все эти рассуждения — удел несмышлëных детишек, они ведь оба взрослые люди, которые могли рационально подойти к решению любой проблемы, в том числе проблемы взаимоотношений… Но сердце, вопреки всему, трепетало. Она будто снова стала маленькой девочкой, которой хочется визжать от воспоминаний о проведённых с возлюбленным мгновениях и которая боится спросить его о чувствах, стать отвергнутой.       Да, давно такого не случалось, со времён средней школы. Правда это новое, которое старое забытое, чувство беспокоило Вилл всего пару дней: оно быстро утонуло в студенческой рутине и подготовке к чемпионату, все же нужно было сосредоточиться на учебе и на плавании. Взрослость постепенно возвращалась, делая разум более усталым и рассудительным, а затем и вовсе стирая из него Фобоса. Смартфона ведь больше не было, а компьютер Вилл почти не трогала, потому и перестала переписываться с наставником. Однако вот он, снова ворвался в жизнь! Хотя если быть точнее, Седрик вбросил его с полпинка…       — Да, — ответил мажордом, словно завороженный. — Я вышел за продуктами, вернулся, а тут… Не знаю, сколько он без меня играл, но это просто потрясающе.       Он помолчал в благоговении, а затем неожиданно конструктивным тоном спросил:       — Так где ты в итоге?       — В бассейне.       — Освободилась уже?       — Да, вроде. — Вилл покосилась на брошенные на скамью купальник, очки и шапочку. — Переодеваюсь…       — Так! Значит, я скоро буду, встретимся снаружи, как в прошлый раз.       — Но!..       — Я не дам тебе пропустить это.       Она заикнулась о том, что настроение у неё вообще-то паршивое и что видеться ни с кем не хотелось, с Фобосом особенно, но Седрик её перебил. И тогда вдруг подумалось: «Почему бы и нет?» То — всë больше отговорки, нежели веские причины. Хуже от встречи не станет, может, даже выйдет развеяться.       — Конечно, — согласилась Вилл.       Все-таки хорошая была идея.

***

      Ладонь заскользила по ткани, покрывавшей длинную, гладкую поверхность. Теперь в доме мало что напоминало о прежних владельцах: если снаружи неизменным остался отцовский сад, то внутри… Пальцы остановились, сжали ткань и в решительном, резком движении сорвали её, обнажая большой чёрный и блестящий своим лакированным корпусом рояль. Фобос поднял крышку, под которой прятались не запылившиеся за много лет клавиши, руки потянулись к ним, но в последний момент дрогнули и застыли.       Пальчики бегали по клавиатуре, в который раз наигрывая скучное и однообразное упражнение, как вдруг по ним хлëстко ударил тонкий прут. Вскрикнув, мальчик отдернул руки: раньше он бы заплакал, от обиды, душевной и физической боли, но теперь, привыкший ко всему этому, почти не реагировал — лишь повернул голову и поднял изнуренный и расстроенный взгляд вверх. Мама, в нарядном платье, с причудливым макияжем и прической, строго хмурилась, сложив руки на груди и держа в одной из них розги.       — Почему пальцы деревянные?! — стала ругаться она. — Ты вчера занимался без меня?       Мальчик блеклым взглядом смотрел на неё, а затем, не ответив, уткнул его в черно-белые клавиши.       — Что ж ты за бестолочь такая!       Вейра вновь замахнулась на рефлекторно дернувшегося и зажмурившегося сына, но в последний момент передумала. После короткой паузы, она удрученно выдохнула и опустила руку с прутом.       — Будешь играть гаммы и арпеджио до ночи, раз не хочешь заниматься по-хорошему. — Удаляющийся стук каблуков прекратился, она остановилась и обернулась. — А у меня дела. Но я прослежу, чтобы Седрик удостоверился в том, что ты отбываешь наказание как следует.       Шаги совсем смолкли — мама ушла, а взгляд все еще бездумно смотрел вниз. Вдруг в тишине раздались жалобные всхлипы, и на клавиатуру поочерёдно упало несколько капель. Мальчик скривился, он хотел утереть покатившиеся по щекам горькие слезы, но так и не смог убрать руки с рояля.       Пальцы, зависшие над клавишами, задрожали, брови медленно поднялись в удивлении. Фобос поразился не своим ненависти или гневу, которых он ждал от воспоминаний о детстве — глаза заблестели страхом. Застарелым и игнорируемым не один десяток лет, ведь гордому и независимому Фобосу Эсканору думать о таком было не присуще, только время зря тратить. Так он считал до недавнего времени. Но сейчас, когда он столкнулся со страхом лицом к лицу, то понял, почему закрывал на него глаза столько времени… Он доставлял боль, не просто неудобства, а настоящие страдания, разрывающие сердце на части тем, что Вилл назвала «виной». Когда-то давно мальчик не решился сказать маме, что не хочет играть на рояле, потому что боялся её расстроить, не оправдать ожиданий и остаться нелюбимым сыном, но, когда она умерла, было уже поздно. Некого любить или ненавидеть, радовать успехами или расстраивать неудачами. Мама ушла, а чувства мальчишки, которого до последней секунды своей жизни она считала разочарованием, остались. В глубине души он хотел надеяться, что это не так, правда хотел, но когда узнал, что Вейра успела написать завещание и не оставила сыну в наследство ничего, то надежда в нём угасла. Окончательно.       Страх не давал сыграть на рояле долгие годы, но сегодня настал час перешагнуть через себя.       «Почему ты отгораживаешься? От людей, возможностей, желаний»       Вспомнившиеся слова задели что-то внутри — наверное, именно они придали Фобосу смелости и толкнули его вперёд. Присев на банкетку, он робко занес руку над клавишами.       «Зачем ты выстроил стену?»       Пальцы мягко легли на них, сыграв тихий и минорный аккорд.       «Почему ты один? Где все твои друзья?»       Аккорд зазвучал ещё и ещё, и вскоре аккомпанируя подключилась левая рука.       «Неужели ты… Не может быть. Ты наказываешь себя?»       Руки стали двигаться увереннее, если разум можно было обмануть забывчивостью, то они всë помнили — взволновалась и расцвела трагичная мелодия.       Вилл была права, во всём, но только не догадывалась, что вина и страх тянулись вплоть до самого детства Фобоса, тонкими нитями, прикрепившимися к его матери. И эти нити, точно фортепианные струны, были единственным, что связывало его с ней. Нигде мама с сыном не проводили столько времени вместе, как за этим роялем. И если раньше, пока Вейра была жива, он вызывал неприязнь, то теперь — только теплые чувства нежности и ностальгии. Лишь недавно Фобос осознал, почему стал относиться к музыкальному инструменту по-другому… Он скучал по матушке, скорбел и, как бы долго и упорно ни убеждал себя в том, что ненавидит её, всë же любил её. А винил себя после её смерти в том, что никогда не говорил об этом. В том, что из-за молчания так и не смог стать для неё лучше. Не успел.       Время за музицированием летело незаметно, размышляя о своих переживаниях, Фобос растворился в звуках рояля, а когда сыграл последние ноты и плавным движением снял руки, то услышал позади голос:       — Да, Седрик был прав…       Мужчина вздрогнул от неожиданности и обернулся. В прихожей стояли Седрик и Вилл в верхней одежде.       — …Это просто потрясающе.       Горящие глаза и слабая, но восхищенная улыбка девушки застали Фобоса врасплох. Он не ждал её сегодня в гости, оттого по первости растерялся, что отразилось замешательством на его лице. Однако оно быстро сменилось ухмылкой, за которой мужчина привык прятать свою уязвимость.       — Глядите, кто к нам пожаловал. — Не вставая с банкетки, он развернулся к прихожей всем корпусом и вальяжно облокотился рукой на крышку рояля. — И долго вы тут стояли?       — Не знаю. — Позволяя Седрику снять с себя куртку, Вилл пожала плечами. — Пару минут точно.       — И зачем?       — Боялись спугнуть, — ответил вместо неё мажордом, вешавший одежду в шкаф.       — Не зря боялись.       Фобос отвернулся к роялю и закрыл крышкой клавиатуру.       — Ну-у-у, поиграйте еще, пожалуйста! — взмолился Седрик. — У Вас так хорошо получалось.       — Нечего было подглядывать, — буркнул Фобос и хмуро оглянулся на подчиненного, похоже, действительно им не довольный.       — За это простите, но!..       Прерванный звуком электронного уведомления, мажордом опустил озадаченный взгляд, вытащил из кармана брюк смартфон и посмотрел на его вспыхнувший дисплей.       — Блядь! — крикнул Седрик так громко, что Вилл с Фобосом чуть не подпрыгнули от испуга.       — Что случилось?! — в голос спросили они.       — Я опаздываю!       Он сорвал с вешалки только что накинутое на неё пальто и стал спешно натягивать его.       — Получше предлог, чтобы свалить, не мог выдумать?       — Да я не шучу, я опаздываю на свидание!       Две пары глаз уставились на Седрика в крайнем изумлении, тем временем он подбежал к Фобосу и сунул тому в руки телефон. Любопытные взгляды тут же уткнулись в его экран: на нём была переписка с какой-то девушкой, которая интересовалась, где же её кавалера черти носят.       — Я не понял, Седрик, — Фобос поднял голову, наблюдая за суетливо бегающим в поисках какого-то предмета мажордомом, — у тебя девушка есть?       — Может, есть, может, нет, — приостановившись, задумчиво ответил он. — Пока неизвестно.       — А мне сказать?       — Должны же у меня быть хоть какие-то секреты…       — Кто она? — не выдержав, поинтересовалась Вилл.       — Миранда, студентка.       — Что?!       — Магистрантка, — тут же исправился Седрик, нисколько не озабоченный реакцией слушателей, продолжавший искать. — Познакомились недавно, на той студенческой вечеринке, кстати.       — Да какая разница, — возмутился Фобос, — куда тебе с ней в твоем-то возрасте? Жизнь девчонке хочешь попортить?       — Ой, кто бы говорил.       Тут он поймал хитрый взгляд мажордома и раскрыл глаза от негодования так широко, что, кажется, вот-вот был готов кинуться на подлого змея с кулаками. В тот же миг, очень слабой искрой, внутри блеснули неловкость и смущение, которые мужчина либо проигнорировал, либо даже не заметил, как и реакцию на слова Седрика рядом стоящей девушки.       — О! — Порывшись в вещах на тумбочке, тот победно поднял на уровень лица ключи от Ламборгини. — Я тачку одолжу, сэр?       Вилл невольно прыснула от смеха: такое сочетание слов в предложении её явно позабавило.       — А по лицу не одолжить?       Ответ оказался не менее смешным.       — Будем считать это за согласие. — Седрик подскочил к Фобосу, выхватил свой телефон и, стремительно удаляясь, сообщил: — Ну все, я побежал!       Дверь за ним закрылась, провожающие его взглядами мужчина и девушка лишь оторопело похлопали глазами. И после нескольких секунд тишины раздалось возмущенное:       — Нет, ну ты видела, какой нахал!       — Да ладно тебе, — Вилл хохотнула, — порадовался бы за него! Наконец у Седрика появилась личная жизнь, это так мило.       — Да я-то рад…       Она улыбалась, глядя мажордому вслед, и улыбка у неё была ласковой, счастливой, но глаза едва уловимо отдавали грустью. Фобос нахмурился: он заметил это еще при первом взгляде на неё, когда она стояла в прихожей и наблюдала за его игрой на рояле, и теперь окончательно убедился, что она чем-то расстроена или обеспокоена. Странное чувство, но он вдруг понял, что не хотел видеть её унывающей. Наверное, хватало и своих печалей, в такой грузной атмосфере стало бы совсем неуютно, поэтому Фобос намеревался немного подбодрить их обоих.       — Ладно, раз уж ты здесь… — Вздохнув, он встал с банкетки и направился в сторону кухни. А как только подошёл к холодильнику с алкоголем, указал на него и спросил: — …Виски, шампанское?       — Ой, — Вилл неловко прикрыла ладошкой рот, — не-не, спасибо! Я не хочу.       — Не стесняйся, угощаю, — галантно произнёс мужчина.       — Тогда, может, — неуверенно протянула она, — вино?       — Сейчас гляну.       Фобос наклонился, рассматривая сквозь стеклянную дверь оставшийся ассортимент напитков. Спустя пару секунд воскликнул, открыл холодильник и достал оттуда бутылку красного полусладкого.       — Вам везёт, — торжественно провозгласил он, — сегодня пьем вино!       Пока Фобос искал штопор и откупоривал бутыль, Вилл, робко осматриваясь, будто была здесь впервые, прошла к дивану в гостиной, сняла обувь и уселась на нём вместе с ногами. Она елозила, чтобы комфортно устроиться в подушках, когда к ней с полным бокалом подоспел мужчина и, протянув его, сказал: «Прошу».       — Спасибо.       Вилл приняла его и сразу пригубила вино. Её движения были минимальны, она выглядела зажатой, поэтому свой бокал Фобос поставил на крышку рояля, решив не стеснять девушку и не садиться к ней на диван, а облокотиться на инструмент. Невольно залюбовавшийся ею писатель перевёл взгляд на закрытую клавиатуру и помрачнел. Пару секунд он что-то обдумывал с серьёзным видом, а когда принял решение, то негромко спросил:       — Хочешь, я сыграю что-нибудь еще?       Вилл засияла, широко улыбнувшись, но так и не избавившись от толики грусти в глазах.       — Конечно! — охотно согласилась она. — У тебя так хорошо получается! Не знала, что ты в принципе умеешь играть на пианино.       — Меня мама научила.       Слово «мама» Фобос произнес с напряжением; отпив из бокала вино, он подошёл к банкетке, сел и открыл крышку рояля.       — А, вот почему ты так долго не садился за него.       Голос позади прозвучал с пониманием и мягкостью, мужчина лишь усмехнулся и не стал спрашивать, откуда она знает. Может быть, с небольшой подачи Седрика, но все же она догадалась сама, вне всяких сомнений.       — Ваши заявки? — обернувшись, спросил Фобос.       — Ой, даже не знаю… — растерялась Вилл. Размышляя она замычала и, когда придумала, воскликнула: — А давай так! Сыграй мне что-нибудь, чтобы я угадала.       — Хм-м, — задумался он.       Без конкретики сложновато было сообразить что-то, что сможет узнать Вилл. В мыслях стала крутиться куча разных исполнителей, рассеивая внимание, но вдруг Фобоса осенила гениальная и явно удачная идея, отчего он тут же изменился в лице.       — Ну хорошо, слушай, — сказал он, разложив пальцы на клавишах.       Вилл откинулась на спинку дивана и, готовая насладиться музыкой, устремила взгляд вверх и вперед. Фобос сыграл пару аккордов, отрывисто помычал, напевая, кажется, пытаясь вспомнить какой-то мотив, откашлялся… И в тишине, вместо фортепианной мелодии, зазвучал его голос:       Is this the real life?       Is this just fantasy?       Это настоящая жизнь,       Или всего лишь иллюзия?       Вилл широко раскрыла глаза от изумления и медленно опустила взор на сидевшего к ней спиной мужчину.       Caught in a landslide       No escape from reality       Пойман в лавину,       От реальности не спастись.       Его пение было робким, неустойчивым, но почти чистым: он попадал в ноты, несмотря на то, что его глубокий голос, непривычно звучавший в низком регистре, отличался от оригинала.       Аккомпанируя заиграл рояль.       Open your eyes       Look up to the skies and see       Открой свои глаза,       Взгляни на небеса и смотри.       Не отрывая неверящего взгляда от Фобоса, Вилл потихоньку зашевелилась, встала и лёгкой, бесшумной поступью направилась к нему.       I’m just a poor boy, I need no sympathy       Because I’m easy come, easy go       A little high, little low       Я просто несчастный мальчишка, но мне не нужно сострадание,       Ведь я легко отношусь к жизни,       Она — череда чёрно-белых полос.       Один бокал вина встал рядом со вторым, девушка сложила руки перед собой на рояле и комфортно пристроила на них подбородок. От трогательности и задушевности момента брови поднялись, сдвинувшись, и Вилл встретила теплый, проникнутый печалью взгляд Фобоса.       Anyway the wind blows, doesn’t really matter to me, to me…       И куда подует ветер, мне не столь важно. Мне не важно…       Кисти запорхали над клавишами, звучала узнаваемая по всему свету мелодия, то плавно текущая, взбирающаяся вверх, то мягко подпрыгивающая на высоких нотах, подобно звону капели.       Mama, just killed a man       Put a gun against his head       Pulled my trigger, now he’s dead       Мама, я только что убил человека:       Приставил пистолет к его голове,       Нажал на спусковой крючок — теперь он мёртв.       Губы сначала беззвучно зашевелились, а потом с них сорвался тихий, поскрипывающий голос — следящий за своими пальцами Фобос отвлекся и чуть удивленно глянул на Вилл, которая начала подпевать ему на октаву выше.       Mama, life had just begun       But now I’ve gone and thrown it all away       Мама, жизнь только началась,       Но теперь я ушёл и бросил всё.       И на следующих словах оба улыбнулись, запели громче и смелее, не заботясь о том, попадали они в ноты или нет:       Mama-a-a, o-o-o       Didn’t mean to make you cry       If I’m not back again this time tomorrow       Carry on, carry on, as if nothing really matters       Мама-а-а, у-у-у,       Я не хотел, чтобы ты плакала.       Если завтра к этому времени я не вернусь,       Держись, держись и живи так, словно ничего не случилось.       Вилл отпила из бокала и, пока звучал проигрыш, вернулась к дивану, усаживаясь в свое уютное ложе из подушек. Однако, снова глядя в дальний угол, она не прекращала мечтательно улыбаться и подпевать.       Too late, my time has come       Sends shivers down my spine       Body’s aching all the time       Goodbye everybody — I’ve got to go       Gotta leave you all behind and face the truth       Слишком поздно, пробил мой час —       По спине пробежал холодок,       А тело болит не переставая.       Прощайте все! Мне пора!       Я должен оставить вас позади и взглянуть правде в глаза.       Фобос сделал быстрый и глубокий вдох и продолжил более страстно, вдохновенно, будто вокруг никого не было:       Mama-a-a, o-o-o       I don’t want to die       But sometimes wish I’d never been born at all       Мама-а-а, у-у-у,       Я не хочу умирать,       Но порой жалею о том, что когда-то появился на свет.       Чувства словно перетекали в руки и изливались наружу через крепкие пальцы, игравшие на рояле гитарное соло…       Вдруг кисти стали легонько, пружинисто подпрыгивать, вступила новая, тихая и отрывистая мелодия, отчего Фобос даже пригнулся, как бы следуя за настроением песни. Он в одиночку начал исполнять оперную часть, но, стоило дойти до хоровой строчки, к нему неожиданно присоединилась Вилл — мужчина обернулся через плечо и с улыбкой взглянул на неё. Она схватила лежащий неподалёку пульт от телевизора и, направив на себя, как микрофон, воскликнула: «Галилео!» Затем быстро перевела пульт в сторону Фобоса, он повторил более низким голосом: «Галилео». Снова к себе и снова к нему.       — Gallileo Figaro! Magnifico-o-o! — голосисто запели они оба.       I’m just a poor boy and nobody loves me       Я просто несчастный мальчишка, и никто меня не любит.       После соло Фобоса Вилл снова присоединилась к нему, она спрыгнула с дивана и подбежала к роялю.       Easy come easy go — will you let me go       Легко пришëл, легко и уйду — отпустите меня!       — Bismillah! — торжественно возгласила она и наперебой с мужчиной загорланила:       No, we will not let you go! Let me go!       Never let you go! Let me go!       Нет, мы тебя не отпустим! Отпустите!       Никогда не отпустим! Отпустите!       Она закрыла глаза, увлеченно замахала руками, будто дирижировала, и в дуэте с Фобосом стала повторять: «No, no, no, no, no, no, no!»       Готовясь к кульминации, Вилл переставила бокалы с вином на пол, отошла на несколько шагов и согнулась.       …for me!       Начала постепенно разгибаться.       For me!       Приставила «микрофон» ко рту и, зажмурившись, выпрямлялась, пока не прогнулась в спине.       FOR ME-E-E!       Наконец, она взяла высокую ноту и так самозабвенно провизжала её, что Фобос вытянулся в лице от удивления, но тут же поджал губы и, не выдержав, рассмеялся.       Начался агрессивный проигрыш, Вилл открыла глаза, широко улыбнулась и кинула пульт на диван — вдруг она разбежалась и ловко запрыгнула на крышку рояля, свесив ноги с его края. Девушка поставила руки перед собой и наклонилась корпусом к Фобосу, а тот, словно ожидавший от неё подобных действий, лишь ухмыльнулся, поднял голову и посмотрел ей в глаза.       Они запели вместе, экспрессивно двигая губами, плечами и потряхивая головой в такт музыке:       So you think you can stone me and spit in my eye       Думаешь, ты можешь закидать меня камнями и плюнуть мне в глаза?       Взгляд скользнул вниз на сложном отрывке: пальцы забегали по клавишам, и Фобос долбанул по ним так сильно, что подпрыгнул на банкетке. Затем он снова посмотрел на Вилл, они наклонились друг к другу ещё ближе.       So you think you can love me and leave me to die       Oh baby — can’t do this to me baby       Just gotta get out — just gotta get right outta here       Думаешь, ты можешь полюбить меня и оставить умирать?       О, детка! Не поступай так со мной, детка!       Я просто должен выбраться, просто должен выбраться отсюда.       Еще одно соло гитары на рояле — руки полетели по клавиатуре с невообразимой скоростью и виртуозностью, и хоть Фобос, поглощëнный игрой, уже не видевший ничего вокруг, задевал лишние ноты, всё же не прекращал пассаж до самого конца.       Вот пассаж стал замедляться, плавно перетекая в коду, и мужчина с девушкой дуэтом затянули: «У-у-у! У-у, е! У-у, е!» А когда музыка совсем успокоилась, Вилл, решившая оставить финал Фобосу, легла грудью на рояль, сложила голову на руки и с блаженной улыбкой закрыла глаза. Голос нежно спел последние строки:       Nothing really matters       Anyone can see       Nothing really matters — nothing really matters…       To me       На самом деле, всё суета.       Это всем ясно:       Всё суета, всё суета…       Для меня.       Мелодия замедлилась, прозвучали последние ноты, разнося по комнате дух умиротворения… И вместо удара гонга, который должен был завершить песню, в доме аккурат выключился свет. Раздался возглас опешившего Фобоса — Вилл нахмурилась, распахнула глаза, резко села и посмотрела вверх. И уже через секунду, после шумного вдоха, два голоса закричали: «Се-едри-и-ик!»