god-given, sun-spangled, mysterious eyes.
17 августа 2020 г., 10:07
«Немного красного вина, Немного солнечного мая — И, тоненький бисквит ломая, Тончайших пальцев белизна». Осип Мандельштам, 1909.
Когда она проснулась, солнце уже стояло высоко над островом Гернси. Оно смутно виднелось сквозь щель между тяжелой зелёной шторой и широким, плохо вымытым окном, как подернутый слезами глаз за траурной вуалью. Роджерина с трудом разлепила веки — в комнате царил приятный полумрак, лицо окутала душная сырость слабо протопленного, ещё не до конца обжитого прибрежного дома. Девушка вытащила из-под пухлого одеяла руки, потянулась к изголовью кровати и выгнулась, схватившись за кованые прутья. В голове вспыхнули события прошлой ночи: ее руки, мягко сжимающие упругие груди; ее губы, тесно прижимающиеся к шее, горящие, как упавшие звёзды, на загорелой коже; желание, что накатывало по законам прилива и отлива шумящего за стенами Ла-Манша. Тейлор недовольно промычала что-то, приподнимаясь в постели, и огляделась. Вчерашним вечером ей было не до разглядывания интерьера, и она не помнила ни единой чёрточки. Зато ее черты она помнила все, она знала их наизусть, как знают правила прилежные ученики. Узор обоев — полураскрывшиеся капельки ландышевых цветов на молодой веточке. Напротив кровати стоял комод в стиле Людовика XVI, над ним — огромное зеркало в витиеватой позолоченной раме. В зеркале — путаница волос цвета выгоревшей ржи и ночная сорочка со спавшей с плеча атласной бретелькой. В голове — собственные судорожно сжимающиеся пальцы, хаотично гладящие ее по вискам, убирающие в тугой хвост завитушки темных прядей, которые спадали на ее высокий, сосредоточенно нахмуренный лоб. Нос с прелестной горбинкой, линия скул, игривый взгляд глаз цвета оливок и неспелых каштанов. Влажная теплота ее слюны, движения языка по набухшему клитору, как мазки кисти художника. Тесное, мокрое, стыдное до пылающих щек ощущение внизу живота — тающее, будто земляничное мороженое в жаркий день — выплескивалось, как вода из вазы, и стремилось в те уголки тела, о существовании которых юным девушкам даже предполагать запрещается, и постепенно остывало, как горячие береговые камни, захлестнутые студёной волной бирюзы. Обстановка казалась скучной, отрешенной и застрявшей в прошлом. Роджерина мечтательно вздохнула, поправила бретельку и упала обратно в ворох шершавых простыней и колючих одеял из грубой шерсти. Матрас скрипнул под ее весом, и она уставилась вверх, надеясь пробудить в себе те мысли и порывы, что обычно обуревали ее по утрам. С потолка свисала лампочка под безвкусным розовым абажуром. Над изголовьем тикали часы. Где-то жужжала муха. Было немного неуютно одной в большой, холодной постели. Тейлор повернулась к пустой половине с щемящим предчувствием. Что-то неуловимо изменилось, но было сложно сказать, что именно. В голове было пусто до одури, ленивая ослабленность сковала тело. В конце концов, она только приехала. Есть ещё время, чтобы во всем разобраться. Но только не сейчас, когда все так хорошо. Вдруг из коридора послышались лёгкие шаги, и девушка поспешно замерла, притворяясь спящей. Тихо щёлкнув старым замком, из-за двери выскользнула Брианна. Лебединой поступью проплыла к окну, распахнула шторы небрежным жестом руки, впустила в комнату солнечный свет своим свежим и ласковым взглядом. Приоткрыла форточку, смахнула пыль с подоконника, и от одного ее присутствия вокруг запахло лимонной цедрой, душицей и свечным воском. Она присела на край кровати, склоняя голову над Роджериной, которая морщилась, совсем уже не притворно, от ослепительных лучей. — Э-эй, соня, — прошептала она, щекоча возлюбленную за ушком. — Когда ты успела встать? — кряхтя и ворочаясь, протянула Тейлор. — Давно, — улыбнулась Мэй. — Проснись и пой, дорогая! — Боже, милостивого короля храни, — фальшиво протянула Роджерина, пытаясь нащупать руку Брианны, пока та разделяла колтуны на ее макушке длинными ногтями. В ответ та насмешливо фыркнула и отдернула ладонь. — Перестань. Терпеть не могу его величество, — она скривилась. Честно говоря, Роджерина не могла точно сказать, чего больше было в этой гримасе: искренность или игры. — Почему же? — Потому что он погубил множество невинных жизней, — произнесла она. — И жизнь твоего мужа, да? Необъяснимая сила невыразимой печали вынудила Тейлор распахнуть глаза. Точеное лицо Брианны, сидящей подле нее, превратилось в искусно высеченный камень, бледный и тупой. Две блеклых бусины увенчивали его скульптурную безжизненность. — Мы с Кристофером прекрасно понимали, на что он шел, отправляясь во Францию. Боюсь, Георг тут вовсе не при чем. Ее улыбка была горькой, как настойка пустырника. Или полынь. Или темный шоколад. Среди молчания неожиданно громко пели птицы на садовых липах, и жутко захотелось выбежать на улицу, упасть лицом в траву лужайки, вдохнуть сочный аромат земли и зелени, пустить корни в мягкую почву. Пройтись в одних панталонах по улицам Сент-Питер-Порта. Выкрикивать бессмысленные фразы под дождем. Заняться любовью на скалах, таких же голых, как их души и тела. Жизнь чувствуется особенно остро, когда окунаешься с головой в ее течение, лишь бы убежать от воспоминаний. Поэтому к лицу Брианны так быстро вернулись краски: лукавость под короткими черными ресницами, лёгкая тень румянца на щеках, повелительные нотки в голосе. И Роджерина не успела даже заметить, как нетерпеливо развязывала пояс ее расшитого японскими узорами халата цвета селадон, выцеловывала на ее ключицах свое имя, напоминая, кому на самом деле принадлежит спесь ее ума и преданность ее сердца. Все слезы утраты и горя, которые Брианна прятала в себе два года, уместились в два мученических всхлипа, в несколько царапин на чужих плечах — пальцы двигались внутри с восхитительным, почти болезненным напором — и предоргазменную дрожь блаженства, которое ее муж не смог подарить ей ни разу за все восемь лет брака. Растрёпанная, задыхающаяся, обнажённая, она повалилась на мятые простыни. Птиц было не слышно, облака заслонили солнце. Роджерина улеглась рядом, впитывая сонную истому, что пропитала воздух вокруг. — Давай ещё немного полежим, — предложила Мэй. — Мы можем закрыться тут и не выходить хоть целую неделю. Мы можем нежиться до полудня и ложиться далеко за полночь. И никто, никто не сможет нам это запретить, слышишь? — твердо сказала Тейлор. Брианна кивнула, зашуршав покрывалом, вслепую протянула руку за брошенным халатом, но нашла ладонь Роджерины, крепкую, теплую и надёжную. Они провели в тесной комнате, окна которой выходили в сад, большую часть дня, и вышли на улицу только к вечеру, когда солнце уже село.***
Их представили друг другу ещё перед войной. Точнее, прямо под ее носом, из которого вместе со свирепым дыханием угрожающе вырывались клубы жгучего дыма, пороха и крови, опаляя перья на шляпах столичных красавиц. Был разгар веселого, хрупко-прозрачного мая, яблоневые деревья в центре Лондона стояли в свадебном цвету. Перед бурей наступило затишье, и беззаботные люди наводнили улицы, устраивая праздничные гуляния с перри, фейерверками и детскими играми. В то время Великобритания казалась самым безопасным местом на земле, с мирно синеющей Темзой и лентами в девичьих косах. И только понимающие мужчины собирались по пятницам в чьих-то гостиных, обсуждая провокационные действия Германии за стаканом виски, а их понимающие жены организовывали вечера с литературой и музыкой, чтобы отвлечь внимание элиты от плохих новостей. На одном из таких вечеров, где обсуждали «Титана» Теодора Драйзера, Роджерина, недавно помолвленная с перспективным экономистом Джеймсом Тейлором, увидела её. Леди Мэй, верная жена майора Мэя: покачивающая ложечкой в чашке кофе, в лиловом платье, к которому так шла нитка крупного жемчуга на шее. С изящными кудрями, скреплёнными на затылке заколкой драгоценных камней, в белых кружевных перчатках до локтя. Она тихо и вежливо смеялась над шуткой какого-то чиновника, качала головой и светилась мудростью, которая была ей не по годам. В парадной зале эта женщина была хозяйкой, умело властвуя над настроениями гостей. Она направляла разговор в нужное русло, утешала пожилых женщин и шепталась с девочками, словно фея-крестная. Ее способность найти подход к каждому, ее образованность, ее несомненная принадлежность к интеллигенции поразила Роджерину до глубины души. Когда их глаза встретились, она поняла, что выйти за Джеймса будет самой большой ее ошибкой. Ошибкой, о которой она будет жалеть до конца своей жизни. Ну, или до конца жизни мистера Тейлора. Звучит слишком цинично, но по-другому не выживешь в мире, где нельзя свободно любить. Они почти не разговаривали, только переглядывались, и, когда люди начали расходиться, Брианна оттащила ее в коридор и вручила редкую копию первого издания «Дублинцев» с автографом самого Джойса, загадочно улыбаясь. Тейлор раскрыла страницы книги уже дома, сидя в кресле, и на колени ей выпал билет на Англо-американскую выставку и записка, гласящая: «Моего мужа не будет дома завтра. Он знает, что я пойду на выставку. Мы могли бы погулять по павильонам, выпить аперитивов, а потом я бы невзначай пригласила вас на обед. Подойдите к дверям завтра ровно в десять, если согласны». Брианна была невероятной. Скромной и элегантной, одевающейся с изяществом и вкусом. Неунывающей, жизнерадостной, с отменным чувством юмора и добрейшей душой. И, когда кудри из узла на затылке рассыпались по плечами, а глаза рассыпались искрами по любимому телу, Роджерина безумно гордилась тем, что вся эта стать, вся аристократичность, вся обманчивая высокомерность сладко стонала от ее прикосновений. С ней Брианна расцветала, отдыхая от ежедневной суеты. Она могла быть самой собой, когда они оставались одни: усталой, легкомысленной, вдохновенной. Взамен Роджерине было достаточно одного поцелуя, одного присутствия, пары строчек из романса и кусочков порезанной столовым ножичком груши. Забота, что крылась в привычных жестах, раскрывала внутреннюю красоту Мэй, и Роджерина была готова ей поклоняться, такой божественно идеальной она была. Муж называл Тейлор Риной. Она чувствовала себя не лучше проститутки, слыша это слово, и запах солдатских тел, помады и пива окружал ее на мгновение, оставляя мерзкое чувство головокружения. Брианна назвала ее Ро. Тогда она ощущала запах круассанов, гортензий и жасминовых духов, она чувствовала солнце на коже. Мгновения, когда они были неразделимы, длились чуть меньше, чем вечность, в съёмных комнатах и каморках прислуги на благотворительных концертах и казались такими короткими, невозвратимо далекими, когда расстояния разделяли их: пара кварталов, графства, океаны. Всю войну они сталкивались в Лондоне, даже не договариваясь о встречах. Роджерина трудилась старшей медсестрой в военном госпитале, Брианна — телеграфисткой. Страх за жизни, погребённые в мраке затемнённых улиц, сблизил их так сильно, что Тейлор изводила себя беспокойством, если не получала от Брианны вестей. Теперь, когда прошло два года, можно было выдохнуть, отпустить напряжение и ужас, стать нормальной девушкой, а не роботом по перевязке едва живых, корчащихся в агонии тел. Но Роджерина уже не понимала, хорошо это или плохо. На Гернси бег времени замедлился, почти полностью останавливаясь. Начинался август, и море тихо шелестело, будто уже смирившись с медленным наступлением осени. С тех пор, как ее муж погиб при Камбре, Мэй постепенно продала и особняк в Лондоне, и загородный дом, переехала в Брайтон и купила летний коттедж с оранжереей в проливе. До сюда не доходили заботы континента, только парусники сновали в отдалении моря, да маяк пылал ориентиром для потерявшихся кораблей. Брианна была мотыльком, что летел на этот огромный, спасительный свет, и спокойствие Гернси лечило ее боль равнодушным наслаждением тёплыми днями. Они обе знали, что ни одно место не сможет вылечить ее до конца. Сможет только Роджерина, ее густые волнистые волосы, ее любовь к Листу и прогулкам вдоль побережья. Ее уверенность в искренности их отношений. А кто сказал, что Брианна хочет выздоравливать?
