a little bit of sunny may

На следующее утро Роджерина вошла в кухню, ещё не одетая, через стеклянные двери оранжереи, держа во рту сорванную там травинку. Не было и десяти, но Брианна уже возилась с газовой плитой, подогревая им тосты на завтрак. На ней было приталенное жёлтое платье из хлопка, делающее ее облик ещё более домашним, распущенные волосы были подвязаны крестьянским платком. Такая родная, такая уютная — она приветливо рассмеялась, когда Роджерина обвила ее талию, обнимая со спины. Льняные занавески покачивал соленый ветер, на подоконнике стояла ваза с красными гибискусами, чьи лепестки трепетали в пленительной нежности просыпающегося дня. — Почему они? — спросила Тейлор, кивнув на цветы. — Потому что твой муж знает, где ты? — Брианна увильнула от ответа, переворачивая тост лопаткой. — Никакого такта, мадам! — возмутилась Роджерина. —Он думает, что я в Лондоне, — она пожала плечами. —Пишет туда отвратительно-сентиментальные письма. — Никакого уважения к мужу, мадам! — парировала Мэй. — Он бы не отстал от меня, если бы я не съездила с ним в Италию. Нас чуть было не обокрали, — кухня наполнилась запахом масла, абрикосового джема и ироническими смешками. —Зато на эту неделю я — свободная женщина! Загар от жаркого сицилийского солнца прекрасно смотрелся на коже Роджерины, но, она знала, к зиме он сойдёт. Лишь одно солнце оставляло на ней неизгладимые следы — счастья, — и это солнце сейчас, напевая, наливало ей чай. Ее муж отбыл в Грецию по своим экономическим делам — к древностям, закатам и финансовым отчётам. А она — в свой второй отпуск, под наблюдение взора цвета спаржи, и мха, и бабушкиных яблок. К худым рукам, аккуратно насыпающим в чашку сахар — раз, два, три. К сухим губами, бережно целующим в лоб. К солнечности хлопкового платья цвета желтых шафранов с воздушным шифоновым подолом — прильнуть, согреться и не отпускать. После завтрака Брианна повела ее осмотреть дом. Они зашли в винный погреб, в оранжерею с рододендронами, розами и виноградником, в выбеленные известкой комнаты с ротанговой мебелью, и Мэй неустанно рассказывала что-то своим тихим переливчатым голосом про историю острова, и Тейлор зачарованно следовала за ней. — Прости, что постелила тебе в гостевой. Мне нужно было сделать вид приезда простой подруги, пока кухарка была дома. Я заплатила ей чуть больше обычного и отпустила. Кажется, она посчитала меня спятившей. Боялась, как бы я от голода не умерла, — Мэй открыла дверь, пропуская Тейлор вперёд. —Ты ведь не против спать рядом со мной? Комната Брианны была великолепной. Двуспальная кровать была заново застелена, над ней висела репродукция «Девятого вала». На противоположной стене расположилось зеркало в полный рост, на этажерке стояли горшки с крупнолистными растениями, тесным рядком стояли книги и журналы. На широкий балкон, опирающийся на крышу террасы первого этажа, вела деревянная дверь. Едва ступив на стоптанные лиственничные доски, она увидела рябящее розовым золотом море, раскинувшееся перед ними во всей необозримой красе — лазурное, серое и сапфировое. Роджерина кинулась к перилам, застывая в безмолвном восхищении. Брианна стояла позади нее, глубоко дыша прохладой ветра. — Я не ответила на твой вопрос, — проронила Мэй, подходя к краю балкона. — Гибискусы, потому что это символ вечной любви и стойкости, — она повернулась к Тейлор. — А ты не ответила на мой. Ты будешь спать со мной? — Да, — согласилась Роджерина, не отрывая взгляд от линии горизонта. В некоторых странах гибискусы также были символом смерти, и Брианна точно это знала.

***

Роджерина сидела за столом, переводя дыхания после долгой прогулки. Где-то за углом, в прихожей, Брианна парковала велосипеды. Они катались по холмистым дорогам, проезжая крошечные деревушки, теснящиеся над утесами, спустились по склону к пристани и кормили жирных чаек кусочками хлеба. Заглянули в городскую церковь, зашли в книжный магазин, и Брианна купила «По эту сторону рая». Тейлор уже представляла, как будет читать ей вслух, пока та вышивает или вяжет. Она много что себе представляла: музицирование, обсуждение книг, сбор крыжовника и медовых слив. Можно ли исполнить все мечты всего лишь за несколько дней? Вскоре Брианна пересекла комнату и остановилась у шкафчиков, опираясь на них спиной. Скинула теннисные туфли, подправила макияж, спросила с максимальным задором, оставшимся в обессиленном теле: —Что будем на ужин готовить? Локоны, выбивающиеся из пучка, заляпанные жиром фартуки и испачканные платья. Шалфей, корица, мускатный орех, сливки, соль, сахар. Мэй так похожа на маму, когда ловко взбивает яичные белки металлическим венчиком, стирает муку с ее лица, перелистывает наслюнявленным пальцем поваренную книгу и чертыхается, когда что-то подгорает. Так не подобает вести себя знатной даме, и, будь их настоящие матери тут, их бы хватил удар. Но они — леди, которых поменяла война. Леди, которые увидели гораздо больше, чем им следовало, больше, чем их учили видеть. Они разглядели друг в друге целый мир, и он был совершенно новым, неизведанным и — да — чертовски прекрасным. Разогревая духовку и споласкивая тарелки, Роджерина гадала, в какой поваренной книге стоит искать рецепт к счастью Брианны Мэй. Сложно ли его приготовить? Нет ли там недоступных ей ингредиентов? Как добиться этой лучистой солнечности, которая пронизывала ее насквозь? Как не повредить хрустальной льдистости ее хрупких запястий, синих вен, прозрачных стаканов, тюлей, холодного сиропа; клавиш, звучащих звончайшей ля? Больше всего на свете Роджерина боялась, что она не сможет следовать рецепту, всю жизнь добавляя «на глаз». Ведь иногда, едва переборщив с содой в тесте, можно испортить весь его вкус.

***

Они хотели сделать несколько пирожных, но ошиблись с временем выпекания и пересушили женуаз — поэтому решили есть его просто так, обмакивая в крем, который получился как надо. Мэй налила немного красного вина в бокалы, и она сели за столик на балконе, смакуя десерт в лучах заходящего солнца и позволяя разговору затихать и оживляться. Белые в облачном свете, тонкие пальцы Брианны, с мастерством умеющие перебирать струны арфы и доводить до экстаза, ломали бисквит, намазывали молочным кремом и отправляли в рот. Роджерина сидела, подперев щеку кулаком, и двигала носок туфли к ее ноге, думая, что сойдёт с ума, если сейчас ее не поцелует. Все эти сумбурные два дня, кажется, были просто бесконечными занятиями любовью. Возможно, потому что Брианну, похорошевшую на чистом воздухе, хотелось любить всегда и везде. Или в самой обстановке пустого, огромного дома, где гулял сквозняк от распахнутых настежь дверей, было что-то упоительно прощальное, что требовало ловить момент и не тратить его зря - влюбляться, любоваться, любить. Или это алкоголь так действовал на ее рассудок... Только Тейлор собралась покончить с ожиданием и признаться, Мэй сказала: — Обещай, что найдешь себе кого-нибудь ещё. — Чего? — ошарашенно спросила Роджерина. — Я старая женщина, Ро, у меня нет детей, а у тебя ещё вся жизнь впереди. — Старая? Да тебе ведь едва исполнилось тридцать! — И с этого момента на всех моих надеждах можно поставить крест, — вздохнула она. — Разве, — помедлила Тейлор, — тебе недостаточно меня? Я младше всего на шесть лет. — Ты не сможешь обеспечить мне место в рухнувшей иерархии, ты… — Правильно! — вскричала Роджерина. — Я не куплю тебе место в палате лордов. Я не дам тебе то, что мог бы дать мужчина. Но я смогу сделать тебя счастливой! — Перестань, не надо... — Брианна прикрыла глаза рукой и потерла переносицу, будто у нее был приступ мигрени. —Ты не должна отказываться от жизненных благ, чтобы следить за мной, как нянька. — Ты больна? — сердце Роджерины сжало плохое предчувствие. — Нет, — Брианна казалась удивленной. — Просто не трать на меня свое время. В мире есть столько достойных твоего внимания вещей, а ты выбираешь чопорную старую деву… — Я люблю тебя! — Тейлор перегнулась через стол и взяла ее лицо в свои руки, поглаживая щеки большими пальцами. — Я люблю тебя, и мне все равно, богатая ты или бедная, все равно, где ты живёшь, с кем ночуешь и сколько тебе лет. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Мэй моргнула, с ее ресниц сорвалась слезинка, покатилась вниз по лицу и упала в бокал с вином. Она взяла ее пальцы своей липкой рукой и пожала, повторяя: — Я тоже. Я тоже люблю тебя. Я тебя люблю, и ты не представляешь, насколько сильно, — слезы, не переставая, лились из ее прикрытых глаз. — Я готова отдать все, что у меня есть, все, что угодно, чтобы быть вместе. Я брошу все, я перестану писать, пусть меня ищут по грязным закоулкам, как преступницу, а я буду с тобой… — Бри, Бри, не плачь, — бормотала ей на ушко Роджерина, забыв и о вине, и о бисквите, и о море. — Я знаю, что ты меня любишь, я знаю… И вовсе не надо ничего отдавать, просто пообещай вернуться в Лондон к осени, и у нас будет новая жизнь. Хорошая, долгая жизнь. Обещаешь? — Обещаю, — проскулила она, цепляясь пальцами за узкие плечи девушки. Она плакали, обнимаясь, а потом любили друг друга в комнате с видом на море. И только ночью, перед тем, как провалиться в сон, Роджерине пришло в голову, что, возможно, Брианна просто собиралась расстаться.

***

Ранним утром на следующий день — как и на день после этого, и вообще все остальные дни — ещё до восхода солнца, когда дымка только начинала спадать ниже к земле, леди Брианна Мэй открыла свои малахитовые в бледной предрассветной мгле глаза. Она выбралась из-под руки размеренно сопящей Роджерины, закутала ее поплотнее и застелила свою половину постели. Потом надела остроносые индийские тапочки, накинула халат, и, стараясь не издавать лишних звуков, спустилась по лестнице вниз. Достав сигареты и зажигалку из верхнего ящика комода, она закурила, чего никогда не делала при своей возлюбленной. Сделала первую затяжку, вздохнула, безучастно посмотрела в мутное, запотевшее стекло кухонного окна. Закутавшись в плащ и дрожа от пронзительного августовского холода, она вышла на улицу и направилась к отвесной скале над гладью укрытого туманом моря. Туда, где в ясные дни было видно полосочку далёкой Франции. Преодолев поле нескошенной травы и вымочив ноги в росе, Брианна остановилась на самом краю, где от падения в бездну отделял один шаг. И стояла там, пока не немели кончики пальцев, пока не синели губы, покачиваясь, чтобы сдержать озноб. Стояла, вглядываясь в сигнальные огни рыбацких лодок и алую кромку зари, пока заиндевелая сигарета не падала из негнущихся пальцев. Стояла, будто кого-то ждала.