Я — Драко Люциус Малфой

      13 июня.       На вокзале, как всегда, царила жуткая суета. Но я мало на что обращал внимание.       Надо было видеть Грейнджер. Она деловито вышагивала по платформе, окружённая своей «верной свитой» из Поттера и Уизли, толкающих тележку, в том числе и с её вещами. В одной руке она держала поводок — Живоглот гордо не спеша шёл рядом, чуть позади, а в другой — небольшую клетку, в которой на жёрдочке, втянув голову в плечи, сидела Минни. Чуть ли не каждый гриффиндорец подбегал к клетке, присаживался на корточки, и Грейнджер, устало закатывая глаза, рассказывала о своём новом питомце. Было так приятно от осознания, что это не просто сова — это мой подарок!       Похоже, Поттер и Уизли тоже были не в курсе, что у Грейнджер есть сова, недоумение было написано на их рожах. Уизли всё заглядывал в клетку и был чем-то недоволен.       Мы с ней пересеклись взглядами и тут же отвернулись. Меня почти трясло от ожидания. Был почти уверен, что нам не удастся поговорить, но я твёрдо принял решение попытаться. Ранним утром оставил ей записку в совятне. Теперь оставалось, как можно незаметней просочиться в вагон старост, оттуда в тамбур, поближе к кабине машиниста. Студенты туда не ходят, нечего там делать, потому была надежда, что мы сможем поговорить.       В купе с друзьями я сидел словно на иголках. Всем было весело, радовались наступившим каникулам, хорошим оценкам, стараясь не упоминать о том, что Кубок Хогвартса по квиддичу и Кубок Школы достались Гриффиндору. Ребята предвкушали праздник в нашем доме. Мама решила, хоть и с опозданием, но отметить мой день рождения.       Но мне было всё по фигу. Единственное, чего я хотел — дождаться тележку со сладостями. Она всегда проезжает из начала поезда в конец. Если бы я с ней столкнулся, меня бы сразу кто-нибудь заметил, потому пришлось сидеть, как проклятому и ждать, ждать умопомрачительно долго! Так боялся, что она не придёт, что мы так и не поговорим, и я не скажу ей то, что безумно хочу сказать. Ведь это последний день, когда мы можем увидеться, а потом длиннющие каникулы, невыносимые, скучные, без её улыбки, голоса, без её сияющих глаз. Остаётся только дневник, только воспоминания и дурацкая боль. Профессор не особо-то со мной церемонился перед отъездом — торопился, видимо. Хорошо, что рубцы скоро заживут. Плохо только, что на тот момент я их даже не видел.       В общем, дождавшись наконец дурацкую тележку, выждал ещё немного и, внезапно вспомнив, что забыл купить шоколадных лягушек про запас на каникулы, вылетел из купе. Убедившись, что друзья не смотрят в мою сторону, быстро пошёл в начало поезда. Это была отличная идея — дождаться тележку. Коридоры были пусты, все уплетали сладости, попрятавшись в купе, а в общих вагонах сидели пуффендуйцы и когтевранцы, им до меня не было дела.       Сердце так ломилось из груди, что дышать было тяжело. У двери в тамбур оглянулся, убедился, что рядом никого и быстро вошёл, закрыв за собой дверь. Перед носом взметнулись каштановые кудри, я даже растерялся. Грейнджер забилась в тёмный угол, её даже почти не было видно.       — Всё нормально? — спросила она. — Тебя никто не видел?       — Никто.       — Меня тоже.       Мы молчали. Я не знал с чего начать, она, похоже, тоже. Этот мерный стук колёс совпадал с ударами сердца, было страшно, ведь нас могут увидеть, а мы теряем время.       — Ты будешь мне писать? — с трудом собравшись с духом, спросил я.       Тишина, лёгкий вздох.       — Буду. Ты ведь подарил мне сову, — усмехнулась она. — А ты ответишь?       — Да.       Мы ещё немного помолчали.       — Что ты всем сказала? Про сову.       — Наврала. Сказала, что родители подарили. Гарри и Рон сами виноваты, что не общались со мной, потому и не в курсе.       — Уизли, похоже, недоволен.       — Ему кажется, что эта сова слишком… слабая, чтобы носить почту.       — Много он понимает, — ухмыльнулся я. — Проверим.       И снова тишина.       — Я хотел…       — Я хотела…       Выпалили мы одновременно и тихо рассмеялись.       — Ты сначала! — потребовал я.       Она вздохнула и немного приблизилась, я смог видеть её лицо в полумраке тамбура.       — Я… не могла тебе сказать, потому что очень волновалась за одного человека. Он… очень хороший и… не виноват. Профессор Люпин говорил со мной и… сказал, что я могу тебе доверять.       У меня дыхание перехватило, неужели профессор рассказал ей обо мне?       — Почему он так решил?       — Потому что ты уже всё знаешь. Профессор ведь сам тебе сказал, что он… оборотень?       Я не сразу ответил. Понимал, что это необходимо, но не представлял, с чего начать.       — Я был ночью в лесу, — выдохнул я. — Только… ничего толком не видел. Слышал вой. А потом — жуткое существо. Мельком. Видел, что ты убегала.       Грейнджер подошла ещё ближе, и я уже мог видеть её ясно. Она смотрела на меня огромными от ужаса глазами. Я помолчал немного.       — Оно заметило меня… и напало. То есть, профессор Люпин… напал.       Грейнджер глаз с меня не сводила, зажала рот рукой.       — Он тебя ранил? — с болью прошептала она. — Умоляю, только не…       — Нет. Профессор Снейп сказал, что это когти.       — Когти? — тоненьким голоском пропищала она. — Где?       — На спине.       — Но, как ты смог…       — Клювокрыл. Он меня спас. Когда я вернулся в замок, профессор Снейп мне всё объяснил и перевязал раны.       — Почему ты скрыл? — возмущённо воскликнула она. — Почему не сказал, что был в лесу? Ты же… спас нас! Если бы не ты, возможно, он догнал бы…       — Блин, — не выдержав, простонал я. — Давай вот только не будем об этом. Спасителя нашла! Думаешь, я нарочно?       — Ты пришёл туда! — настойчиво прошептала она, и я ощутил её руки на своих предплечьях. Мурашки пробежали по спине, и неприятное ощущение стянутой раненой кожи как будто отступило. — Ты мог сидеть себе в гостиной, общаться с друзьями, есть сладости. Но ты пришёл! Как ты мог знать?       — Слушай, у нас совсем нет времени… — вздохнул я. — Главное, что все живы, что ты…       — Болит? — шепнула Грейнджер. Её пальцы осторожно проскользнули по моим предплечьям к локтям.       Я не мог дышать. Она стала ещё ближе. Так близко, что я ощутил её странный, необычный, такой приятный запах. Раны заныли с новой силой.       — Немного, — тихо ответил я.       — Где они?       — Чуть… ниже плеч, — выдохнул я, чувствуя, что странное, какое-то невероятное напряжение сдавливает грудь от того, как её маленькие руки поднимаются к моим плечам, как её дрожащее дыхание отпечатывается на моём подбородке, опаляет лицо, а потом её губы, мягкие, шелковистые, прикасаются к щеке, так нежно, осторожно.       Я даже не понял почему мои веки потяжелели, глаза закрылись. Её руки обняли мою шею, губы чуть приоткрылись, оставили чуть влажный след выше, ближе к уху. Внутри всё дрожало так же, как её руки, её дыхание.       — Что ты делаешь? — с трудом выдохнул я, и ощутил как её губы растягиваются в улыбке.       — Исцеляю тебя, — прошептала она, и я понял, что не чувствую боли, только её нежность. — Тебе лучше?       Она немного отстранилась, опуская руки, смотрела мне в глаза. Какая у неё красивая улыбка!       — Опять больно! — усмехнулся я.       И она тихо засмеялась, а потом снова приблизилась и поцеловала… так близко к уголку губ, что меня, как будто ударило молнией.       Я помню, она запретила мне. Сказала, никогда этого не делать, но это было выше моих сил, просто не смог это контролировать, обнял её за талию. Блин! Какая она тоненькая, хрупкая! Такая маленькая. Её улыбка исчезла, она выдохнула. И я просто впился в её губы, эти сладкие, мягкие губы, о которых так мечтал. Казалось, что искры брызнули из глаз, белые вспышки ослепили. Как же было приятно засасывать эти губы, слышать, чувствовать её дыхание, напряжение её рук, пальцев, вцепившихся в волосы на моём затылке. Горячая, влажная, живая. Её губы раскрывались всё шире, смелее, напряжённее. Мне казалось, я умру от этого блаженства, от того, как её грудь прижалась к моей. Невозможно передать, что её тихие стоны делали с моим сознанием. Я сам не понял, как так вышло, что прижал её к вибрирующей стене тамбура, как липкие звуки наших движущихся губ стали порождать во мне дикое желание забраться под её кофточку, скользнуть ладонью по спине…       Она вдруг дёрнулась, резко отстранилась, в её глазах было столько ужаса, что я испугался.       — Прости! — выдохнул я. — Просто ты…       — Форма Слизерина! — прошептала она.       — Что? — у меня внутри всё сжалось.       — Форма. Зелёный… свитер и мантия команды Слизерина. Ты сказал: «Я не буду бояться, буду осторожен. Только, можно я кое-что оставлю себе на память?» А потом… — она уткнулась лицом в мою грудь, а я задыхался от счастья. Глаза наполнились слезами, и я ничего не мог поделать. Крепко прижал к себе её маленькие плечи, она дрожала, дышала так тяжело, прерывисто.       — Это невозможно, невозможно… — шептала она. — Ты сказал: «Я — Малфой. Я не имею права проиграть».       — Ты вспомнила! — с блаженством прошептал я, не в силах остановить тонкий ручеёк сбежавший по щеке. Я вытер его, дёрнув плечом. — Грейнджер, ты вспомнила, понимаешь?       — Это же невозможно! — она подняла голову, смотрела мне в глаза. — Этих воспоминаний не должно быть! Я думала… что ты…       — Думала, я вру? — усмехнулся я. — Какая же ты… дурёха, Грейнджер! Разве можно такие вещи придумать?       — Прости! — простонала она.       А я только снова обнял её. Как же было хорошо! Мне кажется, я не был ещё счастливым в этой жизни. Никогда.       — Что мы делаем, Драко? — зашептала она. — Всё становится запутаннее, сложнее.       Она вдруг коснулась ладошкой моей щеки. Как же это удивительно приятно — чувствовать её нежность. Знать, что ты для неё важен, что ты для неё… огромная, немыслимая часть жизни.       — Всё так, как нужно, Грейнджер! — я взял её за руку. — Никто не говорит, что будет легко. Главное, что мы вместе.       Она смотрела на меня неуверенно, задумчиво.       — Мы… вместе? — с сомнением спросила она.       Я лишь одну секунду подумал. Разве не этого я хотел так долго?       — Ты ведь будешь моей девчонкой? — совершенно уверенно спросил я.       Она посмотрела на меня с какой-то невероятной тоской.       — Но мы же даже разговаривать на людях не можем!       — Хочешь на людях? Плевать! Пусть будет, как ты хочешь! — снова прижимая её к себе, шепнул я. — Я этого хочу!       — Нет-нет! — замотала она головой. — Так нельзя! Наши факультеты не готовы, школа, друзья, родители. Ты хоть представляешь, что будет?! Я не хочу, чтобы тебя изгнали из собственной семьи, как Сириуса. Хотя… он вообще-то сам ушёл.       Я так загорелся этой идеей, как ненормальный! Знаю, это был порыв, но в тот момент показалось, что я готов на всё, только бы не расставаться с ней ни на минуту.       — И я уйду! — выпалил я.       — Куда? Малфой, прекрати! — вздохнула она.       — Ты что, отказываешься? Не хочешь, чтобы мы были вместе?       У меня уже всё горело внутри от обиды, но она так пристально смотрела мне в глаза, что мне стало казаться, будто я чего-то не понимаю.       — Помнишь тогда, весной, в Астрономической башне… — она замолчала, а я сразу вспомнил сияние её глаз в свете маленького стеклянного шарика. Её бархатистую щёчку. Блин! Какие мы были мелкие! — Тогда я хотела сказать тебе… кое-что, но не решилась.       — Что? — шепнул я. Она опустила глаза, прикусила губу, потом застенчиво улыбнулась.       — Тогда я хотела быть твоим другом. А сейчас… я очень хочу быть с тобой.       Я даже не знаю, сколько прошло времени. Мы сидели на корточках, прислонившись спиной к стене в самом тёмном углу, и держались за руки. Её волосы щекотали моё лицо, и хотелось ехать так до самого Лондона, а потом ещё куда-нибудь долго-долго.       — Твои телохранители наверняка уже в панике. Носятся по всему поезду и орут: «Гермиона! Гермиона!» — пропищал я.       Она вдруг крепче сжала мою руку.       — Ты… никогда не зовёшь меня по имени. Почему?       Горячая волна хлынула прямо в лицо. Хорошо, что в тамбуре был полумрак.       — Не знаю, — шепнул я. — У тебя странное имя.       — У тебя тоже, — усмехнулась она. — Очень красивое.       В этот момент мне стало жаль, что в тамбуре темно. Наверняка она покраснела, когда сказала это.       — Можно, я буду звать тебя… по-другому? — усмехнулся я. — Герм, например.       — Не-е-ет! — возмущённо воскликнула она. — Мне это не нравится! Я же не собака!       — Ладно, согласен, — усмехнулся я.       — Но идти и правда надо, — вздохнула она. — Думаю, Гарри и Рон уже злятся, что я оставила на них Живоглота.       — Странные люди. Он, вроде, нормальный парень.       Грейнджер засмеялась.       — Жаль, не могу предложить тебе за ним присмотреть.       Она снова вздохнула и поднялась на ноги. Я тоже. Мы подошли к двери. Грейнджер вдруг сделала ко мне шаг, осторожно коснулась губами щеки.       — Я скоро тебе напишу, Драко, — шепнула она.       — Я буду ждать… Гермиона… — ответил я, чувствуя какое-то жуткое головокружение от того, что произнёс её имя, от того, как весело она взглянула мне в глаза, как она смутилась и бросилась бежать, резко распахнув дверь.       Я стоял в темноте, но мне казалось, что я парю в облаках, просвеченных солнцем. Эти крылья — только рядом с ней я их чувствую — огромные белые крылья. Как бы я хотел, чтобы завтра она была рядом со мной. Чтобы это был и её праздник. Пока это невозможно, но наступит тот день, когда мы будем вместе.