Грани миров

Габриэль проснулся в отвратительном настроении. Впрочем, таким он просыпался последние пять с лишним лет — со дня смерти Эмили. До этой проклятой даты недовольной по утрам обычно была жена. Он откинул одеяло и устало потёр лицо. Не высыпаться стало привычкой. Головная боль стала привычкой. Боль и зуд стали привычкой. Подняться с кровати тоже стало привычным, каждодневным подвигом. Он медленно, как столетний старик, добрался до ванной. Свет включать не стал. Он не помнил, когда в последний раз лампочки вообще горели в его комнатах, слишком были чувствительными его глаза. Непослушные ноги едва двигались. Как всегда. Порция ледяной воды в лицо немного отрезвила. Организм, только осознав, что он больше не спит, начал гонять кровь по телу. Потеплели ладони и стопы, стрельнула привычной болью поясница, заслезились сухие глаза. В раковину упало несколько красных капель, затем Габриэль закашлялся. Крови стало больше: она стекала в слив, окрашивая белый фаянс тёмными разводами. Во рту у Габриэля что-то зашевелилось. Конечно, он знал, что это. Он выпрямился, продолжая держаться за раковину, — просто чтобы не упасть на слабых ногах, — и уставился на собственное отражение. Бледный. Больной. Старый не по возрасту. С окровавленными губами и блестящими от слёз глазами. С верным, беспокоящимся Нурру за плечом. Бледность можно замаскировать косметикой. Болезненность пройдёт после завтрака, — обязательно с мёдом и свежевыжатым соком, чтобы Нурру тоже поел, — или к обеду. Слёзы высохнут. Кровь… Тоже пройдёт. Габриэль Агрест открыл рот. С языка у него вспорхнула белая бабочка — такая крошечная, что даже не задела крыльями зубов. — Лети, маленькая бабочка, — хрипло рассмеялся Габриэль, наблюдая за тем, как светлые крылья темнеют и пропитываются злобой. — Лети… только не убей никого. Пожалуйста…