If I could fly

1942

Небо над Чикаго сегодня задумчиво-серое, неуютное, расчерченное вдоль и поперёк северным ветром. На него не хочется смотреть – оно слишком подавляет и так скудное ощущение собственной важности. Небо словно прощается с ним. Микки сидит на островке сырой земли под старым мостом. Его взгляд расфокусированно скользит по сторонам, но ни на чём не задерживается. Он думает, что, наверное, должен что-то чувствовать – предвкушение, может быть, или гордость, о которой вечно говорил Йен, или хотя бы страх, но ничего не волнуется внутри. Нет даже сожаления из-за того, что Йена впервые за последние семь лет не будет рядом дольше, чем на день. Завтра Микки уезжает на войну. Йен бредил этой идеей ещё до вступления США в войну, поэтому они записались добровольцами сразу же после Перл-Харбора. Микки оказался годен, а Йена неожиданно забраковали. Галлагер с первого раза не понимал, поэтому попытал счастья в соседних городах, но ему везде отказали. Микки, честно говоря, обрадовался, однако лучшему другу в этом ни за что бы не признался – Йен бы точно психанул. - Так и знал, что найду тебя здесь. Голос Йена пробивается сквозь вязкую карусель мыслей вполне ожидаемо: Галлагер избегал его с самого утра, но Микки был уверен, что в итоге он перебесится и найдёт его в их месте. Йен порой был настоящей королевой драмы, пусть Микки и думал об этом больше с нежностью, чем с раздражением. Галлагер садится рядом, толкает плечом, мол, я рядом, расслабься. Наверное, он и сам не знает, что сказать. Для Йена не существует сомнений и полумер, он считает, что каждый должен выйти и защитить родную страну. Но он – лучший и единственный друг Микки, поэтому понимает и то, что патриотические речи сейчас вряд ли как-то помогут. - Пиши мне так часто, как сможешь, понял? Микки закатывает глаза. Это ведь даже не попытка Йена отвлечь его, Галлагер говорит серьёзно. Он будет ждать писем от человека, ненавидящего писать что-либо длиннее одного предложения. И он знает, что Микки напишет – ведь Йен попросил. - Засранец. - Тупица. Йен закидывает руку ему на плечо, прижимая ближе к своему телу, и Микки позволяет себе раствориться в этом мгновении.

1943

- Милкович, идёшь в город? Микки поднимает голову, отрываясь от написания очередного письма в Чикаго, размышляет пару секунд (хотя думать не о чем) и качает головой: - Нет, идите без меня. Парни уходят, бормоча что-то о прилежных учениках подготовительных школ достаточно громко, чтобы он услышал, и Микки усмехается. Полтора года назад он бы сам так реагировал на кого-то, кто не хочет развлечься при первой удобной возможности, коих и так было не очень много. В самом начале он ещё пытался, но ни выпивка, ни девушки, готовые на всё ради бравых солдат, не очищали мозг от мыслей и страхов. Сейчас уже стало легче – как бы дико это ни звучало. К насилию, крови и смерти невозможно привыкнуть, но когда ты видишь их слишком часто, восприятие немного притупляется. Иначе сойдёшь с ума и пополнишь ряды захороненных в общей могиле тел. Микки насмотрелся на насилие задолго до войны – спасибо Терри. Именно на его примере Микки узнал, что существуют люди, наслаждающиеся чужими страданиями и собственной властью над ними. Пнуть лежачего, добить упавшего, поиздеваться над тем, кто слабее – без этого Терри считал день прожитым зря. В тот день, когда он умер, мир стал гораздо более человечным. На полях сражений он видел слепую и бессмысленную жестокость с обеих сторон. Убийство здесь было правилом и главным заданием, но одно дело – избавиться от врага, и совсем другое – сделать это максимально мучительно и с удовольствием. Конечно, не все упивались властью над человеческой жизнью. Кто-то становился жестоким от страха, но после человек мог испытывать раскаяние, кто-то верил в правое дело и защиту мирных граждан, кто-то просто хотел домой. Почти все они были молодыми парнями, вырванными из привычных обстоятельств и отправленными на поле боя, и никакие агитационные ролики и рассказы не смогли подготовить их к тому, что они увидели. У лица войны не оказалось глаз – лишь зияющие провалы, грозящие затянуть в свою тьму и не отпустить, даже если вернёшься домой живым. Микки и до попадания на фронт не тешил себя иллюзиями по поводу красивых побед и лёгких боёв, но реальность стала одним непрекращающимся кошмаром. Хорошо, что Йена здесь нет. И, судя по неизменно приходящим ответам на письма, он всё ещё в Чикаго, его так и не приняли. Этот факт Микки очень утешает. В минуты редкого отдыха или бесконечные часы ожидания начала новой операции, в любой свободный момент Микки пишет Йену, как и обещал. Его письма мало рассказывают о кровопролитности сражений и много – о победах, о странных привычках солдат, о природе вокруг и о воспоминаниях о доме. Он пробует рисовать, всего лишь маленькие изображения в конце каждого письма – убывающая луна, мост над рекой, ладонь, тянущаяся к горизонту – кусочки отражений происходящего, чтобы Йен увидел часть его жизни здесь. Это подправленная реальность, на самом деле луны не видно из-за не успевшего рассеяться дыма, мост давно разрушен, а ладонь принадлежит погибшему солдату, но Йен об этом не узнает. Скорее всего, Галлагеру они вообще кажутся нелепыми, однако Микки не может прекратить. Без них послание кажется не законченным. Микки никогда не был любителем писать что бы то ни было, не видя в этом ни смысла, ни необходимости, но сейчас всё иначе. Письма – то, что точно останется после него. Микки много думает о Йене. Эти мысли помогают держаться, напоминают, что где-то идёт нормальная жизнь, в которую он, если повезёт, сможет вернуться. Он развлекает себя, представляя, что в данный момент может делать Галлагер. Идёт на работу, тоскливым взглядом провожая агитационные плакаты? Или у него выходной, который он проводит со своей беспокойной семьёй в другом штате? А, может, именно сейчас он как раз читает одно из писем Микки? Чем пахнет его день? Машинным маслом, домашним чаем и пылью? Чем он наполнен? У Микки здесь – кровь, порох и промерзающая по ночам земля. Микки устал. Скоро, обещает он себе. Скоро война закончится, а он вернётся домой. К Йену. И он признается ему.

1944

Микки стучит в знакомую дверь и пытается заставить себя успокоиться, но руки всё равно дрожат. Он не видел Йена почти два года, и предвкушение от долгожданной встречи гораздо сильнее радости от того, что он вернулся домой. Дверь открывается – на пороге стоит незнакомая девушка. Она доброжелательно улыбается и спрашивает: «Вам кого?», а Микки растерянно замирает, глядя на её живот. Она беременна. - Йен дома? - выдавливает из себя Микки, надеясь на то, что Галлагер переехал, а этот ребёнок и эта девушка не имеют к нему отношения. И понимает по её посветлевшему лицу, что зря. - Вы друг Йена? Его нет, но он скоро вернётся. Хотите подождать здесь? Микки отказывается, разворачивается и идёт, прихрамывая, к лестнице, игнорируя прилетевшее в спину: «Что ему передать?». В голове вертится нелепое: «Может, он спас её». Хотя какая разница? Йен спас и Микки, лишь мысли о нём давали ему силы выживать каждый день, и он всё ещё его лучший друг, но теперь он не хочет и не может увидеть его. Не сейчас, когда мечты о том, как он признаётся Йену в своих чувствах и слышит в ответ: «Я тоже», только что разлетелись на части. Глупец, он правда в это верил. Микки преодолевает предпоследний лестничный пролёт, когда врезается в кого-то, потому что не смотрел по сторонам. Чьи-то руки придерживают его за предплечья, и он узнаёт эти касания раньше, чем слышит голос. - Микки? Йен обнимает его, прижимает к себе с такой силой, что недавно зажившие рёбра протестующе ноют, а Микки чувствует лишь опустошение. - Как ты здесь оказался? Почему так долго не писал? Я боялся, что что-то случилось. Писал в твою часть, но никто не ответил. Почему ты молчишь? Йен засыпает его вопросами, не давая ответить, но в конце всё же замолкает и ждёт. Микки впервые поднимает взгляд на его лицо – Йен что, плачет? – и через силу выдавливает: - Комиссован по ранению, полгода провалялся в госпитале, поэтому не мог написать. Йен щурится, словно не понимает, почему Микки так скован, и пытается рассмотреть на его лице причину. Не найдя, тянет его за руку. - Куда ты собрался? Пойдём домой. - Я не… Я не хочу мешать вам. - Мешать? Йен пару секунд выглядит запутавшимся, а потом до него, видимо, доходит. Его взгляд меняется, он с таким выражением на лице смотрит на Микки, словно только сейчас понял что-то важное. Микки некомфортно, он пытается незаметно освободить свою руку, но хватка Йена внезапно усиливается. - Это моя сестра, придурок. Микки пытается скрыть облегчение, но Йен продолжает вглядываться в его лицо слишком пристально. За этим словно спрятано что-то ещё, но Микки не понимает, где искать. - Скажи, что не ревновал. Попробуй. Микки удивлённо выдыхает, не пытаясь ответить: в голове нет ни одной связной мысли. - Давай, скажи, что спускался с таким лицом, словно кто-то умер, не потому, что решил, будто у меня есть беременная девушка. - Не… Просто… Микки сам обрывает своё бессвязное блеяние и, решившись, закрывает глаза и тянется к Йену. Тот целует его спустя мгновение – так нежно, что Микки вновь начинает дрожать, а после обнимает снова, и на этот раз Микки сам прижимается к нему, чувствуя себя впервые по-настоящему счастливым. - Засранец. - Тупица. Он и правда вернулся домой.