Хрустальные гробы

Цветов в особняке Агрестов было неправдоподобно много. Был раскидистый сад, на первый невнимательный взгляд дикий и заброшенный, за которым трепетно ухаживал старый садовник. Была оранжерея, куда никто из жильцов почему-то не заходил — но и она круглый год пестрила шикарными бутонами и находилась в куда большем порядке (как раз-таки свойственном педантичному Габриэлю Агресту), чем сад. Ещё плющ густо обвивал одну из стен, не видимую случайным визитёрам, и перекидывался на изящную беседку, тоже вечно пустующую, которую также следовало регулярно вымывать и подкрашивать. Недавно нанятая прислуга терялась: остальной дом со своими картинами и скульптурами поражал размахом и напоминал нежилой музей без единой пылинки, растения и признака уюта. Видавших виды коллег эта растерянность веселила, поэтому временами они снисходили до пояснений и шёпотом уведомляли — цветы любила мадам Агрест. А вот что же с ней всё-таки произошло, не знала даже Натали Санкёр, которая отвечала за хозяйство семейства и по природе своей деятельности была обязана знать об этих людях и об этом месте всё. Всё, что ей сочли нужным рассказать, ибо о множественных тайных ходах, позволяющих сведущим проникнуть в не менее тайные помещения, она даже не подозревала. Зато хозяин особняка знал и о ходах, и о местонахождении супруги, и о цветах в просторных подвалах, которые лично опрыскивал каждую неделю и поливал раз в три дня. Всегда оптимистичная и неугомонная Эмили теперь неподвижно лежала в современнейшей капсуле жизнеобеспечения. Бледная до синевы губ, она походила на покойницу, отличаясь от неё только едва слышным, улавливаемым лишь чуткой техникой сердцебиением. И каждый раз, заходя полить розовый куст в углу комнаты, Габриэль боялся не услышать мерное попискивание аппарата. Состояние Эмили было до омерзения стабильным — видимо, созданные с таким трудом тепличные условия справлялись с своей задачей замечательно (слишком замечательно, злобно думалось Габриэлю, но потом он вздрагивал, бил себя по щекам и ещё усерднее полировал подвернувшийся лист). Уже полгода ничто никуда не двигалось и двигаться не собиралось — разве что куст подрос, придётся подстричь. Ни один из специалистов (разумеется, лучших в своей области, приглашенных за немаленький гонорар и подписавших договор о неразглашении) помочь не смог. Капсулу подобрали, да, настроили, переодели жену в больничную сорочку в дурацкий горошек, научили, что делать в случае отказа оборудования. Пытались даже какими-то почти легальными препаратами её разбудить, но — безуспешно. Кто-то заикался о госпитализации — но оценивал ироничный взгляд и вложенные в это предприятие деньги и умолкал. Больницы Парижа и технологиями-то такими не располагают, а транспортировку куда-нибудь через полмира больная может не пережить. Последний, седьмой доктор, приведённый так же тайно месяца два назад, не рискнул даже открыть капсулу, довольствуясь записями коллег. Долго молчал, любуясь расслабленным, а оттого помолодевшим лет на десять лицом, а потом отвернулся, заверив, что поможет только чудо Господне и люди тут бессильны. Безропотно подписал все бумаги, взял ровно столько денег, сколько хватило бы на дорогу туда-обратно, и уехал, обещая помочь (уж больно случай интересный), но только после того, как пациентка придёт в сознание. Семь вообще число волшебное, это всем известно, и с того вечера Габриэль крепко задумался о сущности бытия. Такая стабильность изматывала — Эмили по-прежнему находилась где-то между жизнью и смертью и определяться с тем или этим светом не спешила. Разбудить её не получалось, добить, чтобы не мучилась, — не поднималась рука. Слова о чуде крепко засели в голове, а Габриэль с каждым днём всё чаще засматривался на картину, скрывающую семейный сейф. Если магия отняла у него жену, почему магия не может вернуть её назад? Связываться с брошью категорически не хотелось (и зачем только Эмили решила, что будет очень остроумно подарить её своему жениху?), но других источников магии в доме не было, а стабильность всё ещё душила мерзким комом неопределённости в груди. Настолько отвратным, что в какой-то момент глаза застлала какая-то почти багровая пелена, отступившая, только когда длинная стальная игла-застёжка, прошив пиджак и рубашку, болезненно, до крови воткнулась в ключицу. Какое-то существо подобострастно назвало Габриэля хозяином и на вопрос об исцелении безнадёжно больных ответило пространной легендой об объединении каких-то ещё более чудесных серёг и кольца. На сделку с совестью ушло ещё около месяца. Габриэль листал зашифрованную книгу, разглядывая более чем точные иллюстрации, поливал подвальные цветы и старался не думать о том, что выключить аппарат легче, чем найти какие-то гипотетические (наверняка тщательно охраняемые) камни, исполняющие желания. Но заканчивалось календарное лето, на работе нарастал аврал из-за приближающейся Недели Моды, и в какой-то момент думать стало некогда. А потом Адриан набрался смелости и попросил разрешить ему учиться в коллеже вместе с ровесниками. Подготовился он основательно, заранее взвесил и расписал все плюсы и минусы этой затеи, аргументировал тем, что рвётся не просто куда-то на сторону, а в класс к Хлое Буржуа, которая в случае чего поможет ему сойтись с одноклассниками. В общем-то, Натали ещё при Эмили заводила подобный разговор, и Габриэль уже рассматривал возможность поступления сына в «Франсуазу Дюпон» в общем порядке… Но Адриан смотрел на него зеленющими глазами матери, волнуясь, не нарочно лохматил такие же светлые волосы, а перед глазами знамением ожившего кошмара стояла капсула в подвалах дома. И Габриэль видел там уже не жену — сына, которого так же не смог защитить и уберечь от судьбы быть ни мёртвым, ни живым, но потерянным для этого мира. Поэтому сказал «нет». Сказал жёстче, чем следовало, сказал, вопреки обыкновению, ничего не разъясняя, словно надеясь, что Адриан сам всё поймёт и не обидится. Но ему всего тринадцать, и он знать не знает о причинах отказа. И случайно брошенный в сторону Габриэля взгляд излучает колкое мальчишеское разочарование. Когда Габриэль доставал брошь во второй раз, он уже примерно знал, что его ждёт и как далеко он готов зайти. Во вторую встречу Нууру, уже не вызывающий какого-то непонятного языческого страха, покорно рассказывал о силах, которыми способен наделить своего человека. Совесть заела по новому кругу, а открытый под это дело коньяк неприятно жёг горло, склоняя мутную голову к тому, что, с другой стороны, акуматизировать кого-то против воли (по словам квами) было невозможно. На душе полегчало — Паон на такое существование явно не соглашалась, а при прочих равных обстоятельствах руки и совесть человека-бабочки будут чисты. Первого сентября Габриэль Агрест взял отгул (если можно отпроситься с работы у самого себя), снова спустился в подвал к Эмили и в последний раз задал себе вопрос о том, как далеко он готов зайти. И когда впервые в своей жизни выпускал эфемерную бабочку в город, точно знал — так далеко, как только потребуется. Ведь точка невозврата уже пройдена, Каменное Сердце показался всему Парижу, а чудо его жене — его семье — жизненно необходимо.