Хрустальные гробы

Жаккар (колдун-безбожник) исхитрился припарковать машину в укромном месте двора — так, чтобы не особо бросаться в глаза, но при этом прекрасно видеть подъездную дверь.        Пекарню "TS" — по понятным и весьма не радостным причинам — так и не открыли. Заняться ремонтом кухни хозяевам так и не удалось, и, если расчёты были верны — а они были верны, потому что Жаккар свято верил в дюпен-ченское здравомыслие ("И в единорогов, Габ! В нашей паршивой жизни точно должно быть что-то доброе и вечное!"), — то не было и смысла. Хотя такое удачное своей географией помещение долго пустовать, конечно же, не будет; на месте пекарни быстро откроют какую-нибудь модную кофейню.        Предварительно окропив стены святой водой: весть о трагедии, гремя, разлетелась по городу, поднимая, пожалуй, куда больше шумихи, чем следовало бы поднимать. Дюпен-Ченам многие сочувствовали — может, даже настолько, чтобы заплатить за пекарню цену выше актуальной; сделать всё, лишь бы не связываться с мятежным духом их погибшей дочери. Парижане становились страшно суеверными людьми, когда дело касалось загадочных смертей.        Благодаря своему стратегическому местоположению, Жаккар и Габриэль смогли лицезреть момент, когда трогательное трио Буржуа-Ляиф-Сезар наконец-то покинуло подъезд. Трогательное трио, затянутое в траурный благородный чёрный, нерешительно замялось во дворе, вяло переругиваясь; потом, придя к какому-то соглашению, качнулось в сторону сквера и, еле волочась, двинулось куда-то по своим делам.        Втроём. Габриэль заметил эту коалицию ещё на похоронах — и, если честно, его даже радовало, что тандем Сезар-Ляиф отпустил свою неприязнь и принял Хлою под негласную опеку. И что Хлое хватило разума эту их опеку принять — они с Адрианом были действительно близки, и вся эта страшная и некрасивая история могла ненароком стать последним гвоздём гроба хлоиной адекватности.        Всё-таки ещё одну Одри Буржуа Париж бы не пережил — а Андре бы не простил. И Габриэль, которому Андре изливал свои душу, слёзы и родительские тревоги, пусть и опосредственно, но был бы в этом виноват. А это было бы уже предательством их старой дружбы — и точно бы сказалось на дальнейшем деловом сотрудничестве. Беспечно было бы потерять такого союзника, особенно в свете разворачивающихся событий. Ведь если бы Хлоя пустилась во все тяжкие, Андре бы пожертвовал многим — вплоть до политической карьеры — лишь бы помешать девочке пойти по стопам своей беспутной матери. Зарождающаяся подростковая дружба была Хлое неплохим подспорьем — и уберегала Агрестов от многих-многих проблем.        — А они действительно неплохо сдружились, — заметил Жаккар, будто бы комментируя то, о чём навязчиво думалось Габриэлю. — Это хорошо...        Габриэль согласно хмыкнул. Медленно выдохнул, растирая висок — мигрень маленьким сверлом вгрызалась в сухие глаза, наказывая за накопившийся недосып; нервная система трещала по швам и молила о пощаде, но за последний месяц произошло слишком много событий, совершенно никак не вяжущихся со здоровым сном. Привычные анальгетики уже не давали обещанного эффекта — следовало бы пойти сдаваться врачам.        Сдаваться было не ко времени: не стоило расслабляться раньше, чем девочка станет полноправным жильцом особняка. Как только станет — станет проще. Потому что особняк — крепость, а Жаккар жаждал "держать всех волчат в одном ящике", просто для удобства контроля. Хотя, конечно, большой вопрос — кто кого будет контролировать, потому что про магию Жаккар забывал стабильно, и именно Марин лихо придумывала, как использовать Брошь в их шпионских играх. Смешно признаться — носителем Талисмана Бражник был крайне неумелым, и несколько быстрых советов юной Ледибаг оказались весьма кстати.        Хотя, весь этот цирк спонсирует именно Габриэль — значит, и музыку заказывать ему. Пусть не зазнаются.        — Что там по обстановке? — спросил Габриэль, разминая затёкшие ноги. Сидеть в жаккарской машине было пыткой. Окна были закрыты, спёртый воздух плавил лёгкие, в кашемировом пальто было невыносимо душно, а тонкая лента чёрного галстука, казалось, перекрывала кислород. Ослабить бы, снять и выкинуть к чертям, забывая на веки вечные… чёртов этикет!        Хотелось выйти на улицу, глотнуть воздуха. Может, прогуляться. Что угодно.        Жаккар молчал: старательно прислушивался к ощущениям. Акума в его часах должна была защитить от всего случайного, угрожающего их хрупкой легенде, и заодно вывести из строя возможные прослушивающие устройства. Как советовала Марин, акума всего лишь настраивала любые случайности в их пользу. Преобразование было совсем небольшим и не затронуло внешнего вида, так что держалась уже пару недель без особых затрат. Новый рекорд.        — Можно идти? — не очень уверенно отозвался Жаккар, прислушивавшийся к ощущениям, брезгливо морща нос. — Нихренашеньки не понимаю, но чуйка говорит, что можно.        Наблюдая, как рушится привычная картина мира, Жаккар не истерил — Жаккар злился и готовился драться, яростно и беспощадно. Грешным делом Габриэль побаивался, что его неуёмная ярость вступит в конфликт с ментальными техниками Нууру — и вместо надёжного боевого крыла у них с Марин будет буйный псих в дурдоме. Но Жаккар держался. Марин — отчего-то — нравилась ему почти до ужаса.        Никакая не Марин, одёрнул себя Габриэль. Не Марин — Сьюзен Мария, привыкай, не смей ляпнуть, думай о ней, как о Сьюзен. Марин мертва, в гробу, в могиле, лежит в земле рядом с Адрианом и через пару месяцев обзаведётся элегантным памятником: сразу же, как осядет земля.        Габриэль нервно встряхнулся — необходимость ставить надгробие живому человеку (совсем девчонке, Господи!) казалось ему суеверно-отвратительной идей.        — Тогда идём, — постановил он и первым полез из машины.        Накрапывало. Это был даже не дождь, это была мелкая мокрая взвесь, прибившая городскую пыль к земле. Но Габриэлю даже нравилось — он не любил жару и всю жизнь мучился от аллергии; сейчас же дышалось легко и свежо, и Габриэль удовлетворённо прикрыл глаза. Впереди их ждал очень сложный, наверняка выматывающий разговор, а мысли никак не собирались в кучу.        — Дверь захлопни, птица, — буркнул Жаккар, пряча теплолюбивый нос в борта пальто. — Я как машину должен закрыть?        — Не брюзжи, и без тебя тошно.        Жаккар раздражённо цокнул, обошёл машину и сам хлопнул дверцей. Небрежно потёр пальцем какую-то царапину, поворчал на несовершенство мира, смахнул рукавом несколько капель со стекла — совершенно бессмысленно, потому что хмурое небо грозило разразиться проливным дождём…        — Надо идти, — напомнил Габриэль и повернул голову.        Сморщенное временем лицо друга сморщилось сильнее от его недовольства.        — Я по-прежнему не уверен, что стоит. Ребят жаль, согласен, но, честно говоря, сейчас ты своими руками долбишь очередную дыру в нашем и без того дохлом предприятии…        — Мы с ней так не считаем, ты в меньшинстве, — огрызнулся Габриэль и решительно двинулся к подъезду.        Жаккар заворчал, но кинулся догонять, а Габриэль послушно сбавил шаг. Иногда он забывал о том, что его длинные ноги вынуждали окружающих полуросликов трусить почти на грани бега — но забывал не то чтобы нарочно.        Жаккар был убеждённым холостяком, и Габриэль был уверен — друг собирался оставаться им до самой смерти. Мыслил он соответственно — категориями офицера без особых социальных привязанностей, и по специфике своего характера и круга общения в некоторых вещах был крайне оторванным от реальности человеком.        В некоторых — это в смысле глубоких семейных отношений. Упаси Боже, Жаккар не был конченным социопатом или чем-то в этом роде, ежегодные проверки у психиатра лишь подтверждали его редкую адекватность. Просто потомственные военные Жаккары грешили разного рода девиациями, делающих из них первоклассных солдат, но отвратительных семьянинов — и на путь одиночки младший из Жаккаров встал вполне осознанно (чем крайне разочаровал орду влюблённых в него девиц). Какую-то базовую потребность в семье Жаккар закрыл семьёй Агреста — пусть Жан и плохо ладил с вспыльчивой Эми, но зато был крепко привязан к её сыну, Адриану, и Адриан любил Жана искренне и беззаветно. В целом, в роли залётного весёлого дядюшки Жаккар был великолепен, грех было жаловаться…        Но при этом Жан в упор не мог понять, почему Марин (Сьюзен, Агрест, Сьюзен!) настаивала на разговоре с родителями. Точнее, понимал, но по многим причинам (продиктованным стратегическим умом и той самой редкой адекватностью) считал, что этим импульсивным детским желанием можно и нужно пренебречь — потому что обстановка вокруг сложилась крайне опасная и им следовало бы затаиться. Так что точнее будет сказать, что Жан не понимал, почему Габриэль это её детское желание так рьяно поддержал и обстоятельно взялся его выполнять.        Ну и бог с ним, с пониманием. Главное, чтоб не препятствовал.        Марин предупредила, что замок домофона размагнитился ещё лет пять назад и поэтому им никто не пользуется, так что, попадая в чужой жилой подъезд без лишних усилий, Габриэль испытал иррациональную тревогу. Как можно спать в доме, в который так легко зайти?..        Но подъезд всё равно казался светлым и опрятным, в углу колосилась вполне довольная жизнью диффенбахия, и деревянная дверь в квартиру номер 9 на третьем этаже хоть и не внушала доверия, но смотрелась крайне гармонично и уместно. Всё здесь могло бы показаться вполне уютным в подходящую погоду — и в подходящих обстоятельствах.        Девочке и так будет тяжело привыкнуть к новой жизни. Надо будет позволить ей обставить комнату по своему вкусу — по вкусу Марин, а не выдуманной личности, — чтобы хоть как-то уменьшить стресс из-за… переезда.        — Месье Агрест? — удивилась мадам Чен, из-за разницы в росте вынужденная буквально запрокинуть голову, и Габриэлю впервые за долгое время стало максимально некомфортно в своём высоком теле.        Мадам поспешила запахнуться в мягкую вязаную шаль и в целом могла бы оказаться довольно симпатичной женщиной, не порти её моложавое азиатское лицо следы глубокого горя и долгих бессонных ночей.        — Доброго дня, мадам, — коротко кивнул Габриэль в знак приветствия. — Прошу извинить за внезапное вторжение. Это мой старый друг, Жан Жаккар, и мы хотели бы переговорить с Вами и Вашим супругом. Наедине. Вы не будете против?        — Мы не помешаем? — уточнил из-за плеча Жаккар, и мадам, отмерев, суетливо качнула головой и отошла в сторону, пропуская их внутрь.        — Если вы ненадолго, — настороженно откликнулась мадам, кивая на вешалку с верхней одеждой. — Свекровь вернётся где-то через час, так что…        Мадам Чен замолкла и тревожно обернулась вглубь квартиры. Хрипло позвала мужа, прося подойти, и нервно пошагала к плите. Она явно никого не ждала и не хотела никого видеть — возможно, последние крохи её самообладания потратились на то, чтобы держать лицо перед детьми. Габриэль чувствовал себя крайне нежеланным гостем, но не мог её в этом упрекнуть.        — Разуйся, — шепнул Жаккар, привлекая его внимание к стойке с обувью.        Габриэль благодарно кивнул. Босоногость мадам как-то совершенно внезапно прошла мимо него — но в общем и целом, сейчас он бы не смог назвать себя светилом наблюдательности. Собственно, это было одной из причин всё-таки взять с собой Жаккара — чтобы следил, наблюдал и быстро реагировал.        — Осталось не ляпнуть чего-то неуместного.        — Мы — воплощение неуместности, — хмыкнул Жаккар, ставя свои огромные армейские ботинки рядом с аккуратными сапожками хозяйки.        Габриэль согласно кивнул, заранее прощая себе какой-то косяк в будущем — потому что реакцию хозяев дома он предугадать не мог.        Мадам Чен пригласила их присесть на диван в центре комнаты и поставила на журнальный столик заваренный чайничек. Они с Жаккаром послушно сели, примостившись на самый краешек, как две накосячившие школьницы в кабинете директора, и Габриэль подумал, что даже в кабинете директора он не ощущал себя настолько безнадёжно. Жан принялся трепаться о невинных вещах, понемногу успокаивая своим трёпом взвинченную хозяйку: “Какие милые шторы, мадам, Вы сшили? У Вас очень симпатичный сервиз, я сам хотел бы приобрести себе похожий. Ах, я завидую вашему цветку, у меня даже кактусы умирают. Что это за вид? Монстера? Воистину роскошные листья, мадам, вы настоящая нимфа”.        Габриэль молчал, прислушиваясь к тяжёлым шагам хозяина дома, и думал, подбирая слова.        Слова — как назло — не подбирались, поэтому Габриэль вскользь осматривался, надеясь, что хоть что-то в образе жилища натолкнёт на нужные мысли.        Квартирка оказалась маленькой, но зато с лестницей на мансарду, позволившей организовать для подрастающей дочери личное пространство. Изобилуя текстилем, квартирка была максимально не похожа на дом Габриэля, но ощущалась семейным домом куда больше, чем его особняк. Такое хорошо видно — когда дети растут в доме, полном любви. Марин с самого начала показалась ему любимым и доверчивым ребёнком, несмотря на явно воспитанную с детства самостоятельность; теперь, послушав трёп нервного Ляифа и посмотрев, в каких декорациях её растили, он ощущал это ещё сильнее — и сильнее убеждался в том, что Дюпен-Ченам надо рассказать всё.        Совсем всё — потому что это было бы правильно, потому что он сам бы хотел всё знать, окажись он на их месте. Эта его искренность стала бы его извинением перед перед собранными к отчаянному переезду коробками — и чёрной лентой на фотографии.        Лента явно была лишней. Раздражала.        — Месье Агрест? — окликнул его Том Дюпен, медленно и осторожно перебираясь к дивану. — Право, очень неожиданно. Какие-то новости о расследовании?        Передвигался Дюпен с тростью, тяжело, явственно заваливаясь на левую ногу, и Габриэль, не зная, как себя повести, просто прикрыл глаза, лишь бы не пялиться. Он уже видел Дюпена на похоронах — и уже тогда кристально ясно понял, чего так сильно испугалась Марин. Наверно, его бы тоже проняло до безотчётной паники, так что девочка ещё неплохо держала себя в руках.        — Да, — подтвердил Габриэль и сунул руку в карман пиджака.        Достал самую обычную флешку, которую Моро наскоро добыл в ближайшем торговом центре Марселя. Нервно покрутил в руках и зажал в кулаке, чтобы не выронить случайно. Глубоко вздохнул.        Жаккар коротко представился по всей своей служебной форме (брови Тома Дюпена удивленно взметнулись вверх) — а потом замолк, решив не мешать Габриэлю собираться с мыслями. Сабин Чен помогла мужу устроиться на диване и забилась к нему под бок напуганной птичкой, прижимаясь худым плечиком — и монументально спокойный Дюпен в молчаливой поддержке сжимал её ладошку в своей огромной лапище. Габриэль поймал себя на мысли, что они оба совершенно друг с другом не смотрятся, слишком разные по фактуре и по размерам, слишком карикатурно-несуразные — даже удивительно, что при этой несуразности у них получилась поэтично-изящная Ледибаг.        И что он им завидует — совсем немного. Взгляд снова упал на фотографию с чёрной лентой. Лента так и подмывала начать диалог с важного “жива”, но опыт подсказывал — плохая идея. Габриэлю надо расположить к себе Дюпен-Ченов, а внезапное “жива” звучало бы злой насмешкой, даже если и являлась самой желанной новостью в мире.        И Габриэль, давя в себе навязчивое желание сорвать с фотографии дурацкую чёрную ленту, глубоко вздохнул и твёрдо посмотрел на Дюпен-Ченов. Поймал взгляд мадам Чен, цепляя его, поверхностно считывая заглушенные болотом апатии и успокоительных страх, ярость и… сочувствие? Лестно, но совершенно не к месту.        — Здесь — важные материалы по делу, — тихо и вкрадчиво сказал он, протягивая мадам флешку. — И, поскольку Марин — ваша дочь, то вы должны быть с ними ознакомлены.        Мадам Чен приняла флешку осторожно, даже растерянно — и её взгляд испуганно заметался по квартире, то и дело возвращаясь к люку на мансарду. Там точно был ученический компьютер Марин (есть ли у них другие? Почему они с Жаккаром не додумались взять ноутбук…), но мадам явно не хотела туда заходить. Возможно, по разным причинам — начиная той, по которой её мужу будет тяжело последовать за ней… и заканчивая той, по которой сам Габриэль не заходил в комнату сына уже больше месяца.        — Можете подключить её к телевизору, — мягко посоветовал Жаккар, указывая на дивидишник с USB-разъёмом. — Там — видеоматериалы, так что будет даже удобнее, чем на компьютере.        Габриэль не сводил с мадам настороженного взгляда на тот случай, если её всё-таки сорвёт — и поэтому видел всю глубину нежелания смотреть допросы каких-то подонков здесь и сейчас. Или их исповедь. Или опознание — что-то, о чем могла подумать обычная гражданка, далёкая от судопроизводства настолько, насколько это возможно. Они разговаривали, когда организовывали совместные похороны — запрет на кремацию тела вынуждал мадам Чен в срочном порядке думать о месте на кладбище, и, видимо, она достигла той глубины отчаянья, когда было уже наплевать на всё мирское. Она пришла к Габриэлю — и Габриэль без лишних слов включил её траты в свои, не слушая никаких возражений. Тогда он сказал ей что-то про каплю в своём море — и что-то про то, что ему будет спокойнее, если он будет знать, что у них есть хоть какая-то финансовая подушка. Габриэль плохо помнил ту встречу — мадам Чен, видимо, тоже, — но он хорошо запомнил своё удивление её миролюбивостью.        Марин, как и её отец, не принадлежала ни к одной из конфессий, — но мадам Чен была настоящей китаянкой, исповедующей то ли конфуцианство, то ли буддизм, то ли ядрёную помесь этих двух философий. Она показалась Габриэлю крайне незлобливым человеком — и Габриэль тогда подумал, что в нём хватит мстительности на них двоих. Мадам Чен, разумеется, не простила убийцам смерть своего ребёнка — но не испытывала никакого желания укоризненно смотреть им в бесстыжие глаза.        — Я понимаю Ваше нежелание, — тихо сказал ей Габриэль, не давая возможности как-то извернуться и отложить всё это в долгий ящик. — Но мы пришли сюда, чтобы вы смогли задать нам любые вопросы, которые у вас потом возникнут. Боюсь, что лучшего времени для этого разговора может и не представиться.        После обмолвки Нино Ляифа — о платежах и штрафах, — Жаккар скрупулёзно навёл справки о всех арендодателях и поставщиках, с которыми Дюпен-Чены имели дела. Поэтому, идя сюда, они уже знали: пусть пекарня всё ещё крутилась в торгах, но в квартиру быстро нашлись новые жильцы, и хозяин не стал создавать проблем и спокойно позволил передать договор аренды другой семье. Квартира была уставлена коробками с вещами — и трогательное трио, и свекровь наверняка наведывались сюда, чтобы помочь со сборами.        Дюпен-Чены необратимо покидали Францию — и поэтому они с Жаккаром пришли именно сейчас.        Так что мадам судорожно кивнула, признавая разумность его замечания, и встала, чтобы настроить телевизор. Том Дюпен следил встревожено за каждым её шагом и явно мучился от своей вынужденной беспомощности.        — Что там? — наклонившись, одними губами уточнил Жаккара Габриэль.        — Понятия не имею, — шепнул Жаккар и подорвался на ноги. — Мадам Чен, позвольте Вам помочь! У меня на работе похожий агрегат…        — О, — облегчённо выдохнула мадам Чен. — Это было бы очень кстати, потому что я даже и не знаю… его всегда включала Маринетт, так что…        При упоминании дочери она ожидаемо замолкла, и Жаккар снова начал нести какую-то бессмысленную ересь своим самым доброжелательным тоном, профессионально отвлекая её от лишних — и губительных — мыслей.        — Там есть хоть что-то хорошее? — осторожно спросил Том Дюпен, прерывая своё созидательное молчание, и Габриэль вздрогнул от неожиданности.        Том был немногословен — но Габриэль видел, что это не от недалёкости, а от смехотворной при его габаритах природной робости. Большой добрый великан — Адриан всегда отзывался о Дюпене с неприкрытым восторгом безвольного сладкоежки. Глава семейства, борющийся со своим бессилием, пытающийся уберечь то, что от семьи осталось — так что Габриэль понимал его очень даже хорошо.        — Там всё хорошее, — кивнул Габриэль, слегка усмехаясь.        — Вы же не знаете, что там, — подколол его Том, показывая, что на слух не жалуется, и их перешёптывания он прекрасно разобрал, и настороженно сощурился, собираясь фиксировать любую возможную ложь.        Не то чтобы Габриэль собирался ему лгать — но Том этого не знал и проявлял разумную осторожность.        — Тонкости — не знаю, — согласился Габриэль. — Знаю по сути. Суть — хорошая.        Том нахмурился, но кивнул.        Жаккар, продолжая мягко убаюкивать трёпом расстроенную мадам, осторожно усадил её обратно к мужу и всецело завладел пультами управления. Том сразу же прижал жену к себе и зашептал что-то утешительное, Габриэль — вежливо не заметил её раскрасневшееся лицо и слёзы, которые она тайком утирала. Жаккар шуршал пультами — в телевизоре высветился новостной канал, который он тут же переключил. Габриэль помрачнел — то, что они ожидали общественный резонанс, не значило, что ему нравилось всё то внимание, которое снова обратили на его семью. Он спокойно относился к гласности о его творчестве — он к этому стремился, — но искренне считал, что его медийность не должна разрешать журналистам копаться в его личной жизни. Люди могли обсуждать Эмили в рамках её актёрской карьеры и Адриана — в рамках его работы в индустрии моды, но их профессии не должны позволять посторонним нарушать разумные границы.        Сначала лезут, куда не просят — а потом называют его мрачным и нелюдимым человеком, совершенно лишённым эмпатии.        Габриэль тихо встал. Обошёл диванчик, направляясь к кухонной зоне. Огляделся в поисках стакана или какой-нибудь чистой чашки; не нашёл, вконец наплевал на условности и тщательно сполоснул одну из тех, что громоздились в раковине. Налил воды из-под фильтра и принялся тщательно отсчитывать капли удачно оставленных на стойке успокоительных.        Вернулся к дивану и передал чашку Дюпену — Том благодарно кивнул, принимаясь потихоньку спаивать её супруге. Мадам Чен трясло — но она честно пыталась взять себя в руки.        Флешка была абсолютно пустой, с одним лишь файлом, и Жаккар замер, ожидая какого-нибудь сигнала о готовности. Так что мадам Чен проницательно хмыкнула, с громким стуком поставила чашку на столик и ладонями утёрла щёки.        — Всё, господа, — бодрясь, призвала она и даже приосанилась. — Я взяла себя в руки. Включайте, а то мы не управимся до прихода Джены, и она снова завалит меня множеством неуместных вопросов.        — Ну, милая, не стоит так реагировать… — тихо замялся Том, — она же пытается помочь.        — Дорогой, — тихо и вкрадчиво попросила мадам Чен, — мы не будем сейчас это обсуждать, это невежливо по отношению к нашим гостям. Но…        Что “но” — Габриэль так и не узнал, потому что видеофайл наконец-то прогрузился и перебил мадам Чен на полуслове.        — Мам, привет! — звонко затараторил девичий голос. — Тебе, па, привет тоже, но суть сейчас не в том, кто любимый родитель, а в том, что я живая.        Мадам Чен побледнела настолько резко, что Жаккар испуганно дёрнулся её окликнуть и всё остановить — Габриэль схватил его за руку, прося не вмешиваться.        Марин на видео была взъерошена и растрёпана, сидела в не по размеру огромной рубашке, бандажом прижимала к груди загипсованную руку и размахивала чужим телефоном — с одним из ранних репортажей о своей смерти.        — И нет, мам, это не нейросеть. — Она выдержала секундную паузу, и, закатив глаза, начала монотонно рассуждать: — Помнишь, Аля на днях жаловалась, что у неё не получается сгенерировать правдоподобный голос Кота Нуара? Ну, что у Кота есть его кошачие дефекты речи, которые не учитывает ИИ, потом она очень долго рылась по статьям и выяснила, что ИИ даже картавость и акценты не повторяют, даже если купить супер-подписку за много денег? Ну в общем, тадааааа! В моём кривом китайском всё же есть неоспоримый плюс.        И она выдала какую-то фразу — запинаясь и виновато хмуря брови. Габриэль понятия не имел, что это за фраза — наверное, какая-то пословица? — но мадам Чен ошарашено прикрыла рот ладошкой и тихо-тихо пискнула.        — Мда, единственный плюс от этой ситуации в том, что я не получу по шее за такое богохульство, — Марин нервно заправила волосы за ухо и к чему-то прислушалась.        — Ничего не понимаю, — пробормотал Дюпен. — Это…        Маринетт в телевизоре дёрнулась, пробормотав что-то про оптимизацию и ускорение, и тихо выдохнула.        — Развивая тему, скажу, что эта авария была инсценировкой. Я была не в багажнике, а Адриана там не было вообще. Зато был месье Жаккар, и у него сейчас красивая ссадина на пол-лица. Интересно, — Маринетт снова забормотала, разговаривая то ли сама с собой, то ли с квами, — она успеет сойти к моменту, когда он это покажет? — Маринетт снова замерла, задумавшись, но дёрнулась и хлопнула себя по щеке. — Так, не отвлекаемся. Это и так уже седьмая попытка, так что… Возвращаясь к вопросу, что происходит — я тут… немножко… влипла. Совсем чуть-чуть.        — Мы заметили, — тихо откликнулась мадам Чен и снова нащупала чашку с недопитой водой.        “Я Ледибаг”, сказала Маринетт, и этот глоток воды резко встал ей поперёк горла. Мадам Чен откашлялась, вскочила на ноги, немо взмахивая руками, как если бы её дочь сидела прямо здесь, и можно было бы начать вправлять ей мозги прямо сейчас.        — Да как так, да как можно, да о чём ты думала, как ты вообще в это всё ввязалась, мы не так тебя воспитывали, — распевно протянула Маринетт, удобнее откидываясь на своём диванчике в доме родственницы Моро.        И улыбнулась — совсем светло и капельку грустно. Габриэль, кажется, начинал понимать, почему его сын собирался сворачивать ради неё горы, и в целом, уже даже и не видел в этом чего-то ужасного. Может, не всё так неприятно было в их взаимодействии, как ему казалось со стороны.        — Давайте мы пропустим этот скандал? — совершенно искренне спросила Маринетт, будто бы не была на записи, а сидела тут и действительно могла бы пострадать от взрыва родительского недовольства. — ”Не устраивайте сцены при посторонних, что о нас подумают люди?”, да, мам? Я вообще хотела попросить, ма, чтобы ты сожгла мой дневник. Там… много всякого. Не стоит оставлять его новым жильцам.        Мадам Чен замерла, словно гончая, учуявшая дичь.        — Ты ведь его перепрятала, да? — наконец-то усмехнулась она, и сложила руки на груди.        — Я его перепрятала, да, — кивнула Маринетт. — Не то, чтобы я подозревала, что что-то пойдёт не так… Просто состорожничала после пожара и решила подстраховаться. Там отборный компромат, мам, так что СОЖГИ НЕ ЧИТАЯ!! Это важно, честно-честно, пожалуйста-пожалуйста…        Маринетт затараторила, пытаясь сложить ладони в молитвенном жесте — но ойкнула, коснувшись загипсованной руки, и немного растеряла запал. Мадам нахмурилась, сочувственно поджимая губы — всплеск радости сразу же сменился новыми переживаниями, и загипсованная рука дочери волновала её едва ли меньше, чем инсценированная смерть. Отмахнуться от гипса мыслью “зато живая” у мадам совершенно не получалось — но это было даже хорошо. Это значило, что в чём-то у них с Габриэлем взгляды на воспитание детей сходятся, что с мадам — как минимум с ней — можно было вести все те разговоры об опекунстве и отъезде, которые Габриэль считал нужным вести — и мадам бы поняла всё правильно.        — А где мне его найти-то, дневник этот? — иронично спросила мадам Чен в пространство. — Мы с Алей уже разобрали всю твою комнату, и…        — …он в духовке. Помнишь, там такая панель на… м-м-м… боковая стенка, справа, она отодвигается, вот. Помнишь? И очень удобно подальше от всяких нагревательных элементов, так что пожаробезопасно. Надеюсь.        И мадам Чен (на секунду замерев, видимо, от неожиданности и возмущения) метнулась к этой самой духовке и начала чем-то греметь.        — Я впечатлён, если честно, — протянул Жаккар, поставив на паузу. — Смотри, она оставляет Нино рюкзак и стрёмные разговоры для блога, чтобы поднять шумиху. И дневник — в месте, которое найдут не сразу, при обыске или погроме, а уже пото-о-ом, при переезде или ремонте. Ха! Не-е-е, Габ, мозги у неё точно работают, как надо, факт.        — Научи играть в шахматы, будет тебе партнёром по партиям.        Жаккар встрепенулся, расцвёл и начал улыбаться слишком плотоядно, чтобы Габриэль мог отныне чувствовать себя в безопасности. Но он решил на этом не зацикливаться — его больше занимали размышления о том, что ещё может выдумать эта девчонка, живя с ним в большом закрытом доме, и без её инженерных потугов обладающем огромной кучей укромных местечек и потайных ходов. Он не мог понять — пугает его такой расклад или интригует. Но то, что девичьим мозгам просто необходимо какое-то занятие — помимо затяжной и не ясной пока борьбы с Фу и его шайкой — это был неоспоримый факт.        К стажёрам, что ли, пристроить? В группу к Дюмону: он надёжный, ещё из первого состава ателье — этот и не наболтает лишнего, и вопросами девчонку не изведёт, и опытом поделится. Пусть девочка сидит с молодняком и играется с тканями — и мозг займёт чем-то помимо зломышлений, и, быть может, вырастет толковым работником… у неё-то явный талант, грех закапывать…        — Ты точно замыслил что-то недоброе, — хихикнул Жаккар, то и дело оглядываясь на мадам Чен.        — Думаю, чем занять девичий досуг, чтобы не бояться ходить по собственному дому, — отозвался Габриэль. — А твой интерес к чужой жене можно счесть крайне неуместным, Жаккар, так что вспомни о приличиях и прекрати вертеться.        Жаккар насупился, но вертеться прекратил.        — За красивой женщиной грех не последить. Месье Том, вы — исключительный везунчик.        Никакого неприличного подтекста в действиях Жаккара даже и не подразумевалось, и Габриэль это прекрасно понимал. Жаккар по своей профессиональной привычке готовился к любому повороту событий, даже самому абсурдному — и акума только подстёгивала его паранойю. Но ему хватало совести открыто демонстрировать свой интерес и настороженность, посылая вполне различимые социальные сигналы — так что своё копившееся возмущение месье Том хотя бы мог объяснить себе своими же наблюдениями, а не тревожиться ещё сильнее из-за каких-то неосознанных подозрений.        — То есть Маринетт в Париже? — уточнил Том, вычленив из их перепалки самое для себя важное.        — Марин сейчас недалеко от Марселя, в гостях у одного надёжного человека, — покладисто отозвался Жаккар. — У доктора Моро, так что ко всему прочему Марин сейчас под наблюдением высококвалифицированного специалиста. Честное слово, у мадам Рене там как в санатории, сам бы пожил месяц-другой…        — Доктор Моро… — задумчиво пробормотал Том. — Моро… Знакомое что-то… но не могу вспомнить, почему. Бин, кто такой доктор Моро?        Мадам Чен не ответила. Греметь каким-то железом она прекратила довольно быстро, так что Габриэль мог предположить, что сейчас она судорожно листает найденный дневник и сопоставляет информацию.        — Помнишь, Маринетт в обморок рухнула? — откликнулась мадам, медленно вышагивая в их сторону. — Кажется, он тогда давал заключение… Да-да, смотри, она об этом пишет: “повезло наткнуться на доктора Моро в больнице, так что можно выдохнуть, он пообещал всё осторожно устроить”. Но что — всё? Меня настораживает, что этот доктор Моро, похоже, наврал нам про состояние нашего же ребёнка, но с другой стороны…        И мадам вернулась на своё место, показывая мужу, где именно читать.        Дневником оказался очередной блокнот — точнее, несколько тетрадей, сшитых друг за другом. Маринетт обклеила эту стопку прочным картоном и обернула обложкой из ярких лоскутов — получилось весьма неплохая вещь, и кустарное производство выдавало только разное качество блоков листов.        Видимо, Маринетт добавляла новый каждый раз, когда исписывала предыдущий.        — Так себе исполнение “сжечь не читая”, — фыркнул Жаккар. — Святая Дева, разве это педагогично — обманывать ожидания ребёнка?        И ещё картинно всплеснул руками, гад. Габриэль устало потёр висок, прикидывая, есть ли у него шансы притвориться, что они пришли не вместе и этого человека он видит впервые в жизни.        — Что мы говорили о неуместности…        Шансов, увы, не было. Жаккар был его крестом на всю оставшуюся жизнь.        — Что мы — воплощение неуместности, — радостно оскалился Жаккар, расслабленно разваливаясь на диване.        Мадам хихикнула. Снова посмотрела в телевизор: поставленная на паузу Маринетт выглядела вполне себе жизнерадостно, даже несмотря на сломанную руку.        — А что с Адрианом? — цепко уточнила мадам и посмотрела на Габриэля совершенно ясным взглядом.        Дурацкий ком в горле снова напомнил о своём существовании.        — В коме, — коротко ответил Габриэль, убирая руки в карманы. — Это целая история…        Мадам Чен взволнованно поджала губы. Оглянулась на супруга — Дюпен продолжал листать дневник и теперь был в совершенно благостном состоянии духа.        — Пойду придумаю Джене квест на пару часов, — кивнула мадам Чен.        — И достань что-то посущественнее валерианки и трёх бутербродов, — попросил Дюпен. — Кажется, теперь я согласен на полноценный обед.        — Тебе всё равно нельзя ничего крепче компота, Том.        — Компот меня вполне устроит, дорогая…        В маленькой, заставленной коробками квартирке стало будто бы светлее.        — Смотри, — присвистнул Жан. — Таки распогодилось…       

***

— Ну так и быть, Габриэль, — улыбнулась Сабин, проводив их до машины. — Так и быть, я не буду лезть в ваши игры. Но и Вы не забывайте о своих обещаниях!        — Как можно! — возмутился Габриэль. — Пишите письма, и вам ответят, мадам.        Домашняя лазанья грела нутро и душу, распитое вино горячило скулы.        На сытый желудок безнадёжность была чуть менее безнадёжной.