Плохие новости

Рождественское утро я встретил в одиночестве. Под елкой в общей комнате лежало несколько свертков с ярлычками «Гарри Поттеру». Я сразу же натянул на себя свитер Молли Уизли и отложил шоколадные лягушки от Гермионы, чтобы после открыть их вместе с Роном. Неожиданностью стали подарки от Драко Малфоя и Северуса. Несмотря на то, что я сам послал им вчера некоторые безделушки, на ответ я все же не рассчитывал. В большой зал пришлось спускаться с полными руками сладостей и новенькими магическими шахматами. — Что тебе подарили? — Рон пережевывал голову шоколадной мыши. — Вот, — я порылся в карманах и вытащил монетку в пятьдесят пенсов, присланную Дурслями, — обрадовались, что я не вернулся на Рождество и прислали деньги. Я думаю, это около двух сиклей или чуть меньше, — Рону так понравились магловские деньги, что я подарил их ему. — О, и мантию-невидимку. — Что? — Ага, Дамблдор написал, что это раньше принадлежало отцу. — И тебя совсем не видно? — Абсолютно. Я тебе покажу позже. Мы разделались со всеми шоколадными лягушками к концу третьей победы Рона надо мной, но ни в одной из них не было карточки Дамблдора. Можно попробовать отыскать ту, что попалась мне в поезде — я ее не выкидывал, но это было бы новым изменением истории, которого я подсознательно пытался избежать. Рождественские каникулы в Хогвартсе мучали скукой даже меня, наконец очнувшегося от кошмаров. Дышать по утрам было все еще нелегко, и мне даже несколько раз случалось выплевывать соленую воду из легких, но все проходило к моменту, когда я заканчивал чистить зубы. Вместе с Роном под укрытием мантии-невидимки мы пробирались в чужие факультетские спальни, закрытые кабинеты, шутили над Филчем. Играть в шахматы мне быстро надоедало, к тому же я постоянно проигрывал Уизли. Вместо этого я начал больше читать и учить новые заклинания. Одной из ночей меня мучили мысли о зеркале Еиналеж, мне казалось, что я должен привести туда Рона, но самому внутрь заглядывать совсем не хотелось. Мы уже обошли половину подвалов Хогвартса, а Рон устал от однообразия, когда я заговорил об этом: — Я кое-что нашел несколько дней назад, — на самом деле я сделал это еще в начале года, когда пытался занять себя чем-нибудь вместо сна. — Зеркало. Ты обязательно должен это увидеть! Там мои родители. Мне было сложно притворяться заинтересованным, потому что чем ближе мы подходили к комнате, тем сильнее я волновался. — Я вижу только нас, — сказал Рон, подбежав к зеркалу. — Смотри внимательно, — я подтянул Уизли к середине, не позволив себе даже раз взглянуть в сторону серебряной поверхности. — Это я! Только я — староста и держу Кубок Квиддича. И, черт возьми, я — капитан команды! Это хорошо. Гарри, — Рон подтянул меня к себе, — это зеркало показывает будущее? Но я уже не мог ответить. Уизли дернул меня так неожиданно и неудачно, что я оказался прямо напротив отражения. Из зеркала на меня смотрел взрослый Гарри Поттер. Ему может было чуть больше тридцати, даже не начал лысеть. Под рубашкой виднелся небольшой животик — симптом спокойной жизни. Он был похож на меня такого, каким я себя запомнил: в расслабленном галстуке после офиса, с только что подаренным кольцом на безымянном пальце. «Мне так не кажется, мои родители умерли,» — все же ответил я. От этого зеркала, наверно, и вправду легко было сойти с ума: я не мог себе сопротивляться и несколько ночей, после бесплодных попыток уснуть, вылезал из кровати и спускался в пустой класс. Мое самое горячее желание было недостижимо, и мне это было известно лучше многих. Однако, то, что иметь невозможно, людьми ценится выше всего остального. Дамблдор, как и должен был, пришел с объяснением и предупреждением об опасности Еиналеж. Он сказал, что зеркало перенесут на следующий день и я пообещал себе, что приду проследить за этим, спрятавшись под мантией, но у меня ничего не вышло. Каникулы закончились, и студенты вернулись в школу. Я исправно ходил на занятия и тренировки, усердно учился. Северус иногда оставлял меня на несколько минут после занятия, чтобы передать новую порцию зелья (лицо при этом у него всегда было неприятное, а взгляд острый — по моей спине часто пробегали мурашки). Редко я и Драко встречались в туалете плаксы Миртл и разговаривали о всяком. Это было хорошее время: я ждал, когда сойдет снег. Я перевернул страницу учебника — приближалось время экзаменов. Невилл, несчастнее обычного, сидел напротив меня и постоянно отвлекался от собственных записей. Гермиона отчитывала Рона за то, что он единственный страдал ерундой вместо учебы, а тот не очень активно ей возражал. Чтобы подбодрить Долгопупса я пошарил по собственным карманам и вытащил шоколадную лягушку, последнюю оставшуюся с Рождества. Невилл обрадовался угощению и сразу его открыл, найдя повод больше не страдать над домашним заданием. Со вкладыша, возвращенного мне за ненадобностью, улыбался Альбус Дамблдор. На секунду я опешил — мне не хотелось прекращать спокойный день ради борьбы с Квиреллом, но это было совсем ненадолго. Я подсунул Рону описание жизни директора, указывая пальцем на нужную строчку, и он начал читать вслух: «…знаменит: победой над темным волшебником Гриндевальдом, открытием двенадцати способов использования крови дракона и своими алхимическими работами, вместе с партнером — Николасом Фламелем!» Этой же ночью мы вчетвером сразу из библиотеки сбежали в хижину Хагрида. Мне не был интересен разговор, поэтому я его почти не слушал — вместо этого я внимательно наблюдал за яйцом дракона: оно хрустело и чуточку двигалось. Лесничий пытался огородить меня от камина, но не справлялся с этим, атакуемый вопросами и обвинениями Снейпа. Яйцо захрустело громче и Хагрид поторопился вытащить его из котла на стол, чтобы дракон вылупился. Невилл переживал, несчастно заламывая брови, а Хагрид радовался новому питомцу. Дракон и вправду был ничего — крохотный, неуклюжий и злой: он сразу подпалил лесничему бороду, а я засмеялся. Именно в этот момент все заметили Малфоя. Драко растягивал губы в мерзкой самодовольной улыбочке каждый раз, когда я на него оглядывался. Он смотрел на меня, прищурив глаза и скрестив на груди руки. Но здесь отчитывающая нас Макгонагалл объявила наказание для пятерых. Выражение лица Малфоя резко изменилось, стоило мальчику осознать, что наказание придется нести вместе со всеми. — Пусть только мой папа узнает об этом! — слизеринец старался держать лампу у самого лица, но для этого ему не хватало силы. — Если бы я не знал тебя, Драко, я бы подумал, что ты боишься. — Ой, заткнись, Поттер. — Давай, расскажи Люциусу о том, какая ты крыса. — Ребят, вы это слышали? — Невилл завертел головой, пытаясь понять откуда раздавались звуки. В низовье между деревьев бесформенная черная тень накрывала мертвое тело единорога. Малфой закричал, а тень подняла голову на нас: подбородок и рот с кривыми черными зубами были покрыты отсвечивающей, почти серебряной, кровью животного. Я схватился за шрам, разъедающий кожу лба, но успел крикнуть Драко, чтобы тот позвал на помощь Хагрида. Боль была совсем не такой, как раньше: мои колени подогнулись, и я уперся лбом в холодную землю, скуля. В ушах громыхала кровь, но запах чеснока, постоянно сопровождающий Квирелла, медленно нарастал, заполняя ноздри и горло. Он был необычно тонким, смешавшимся с ароматом весеннего гниения листьев, но это было единственным, что я мог осознавать. Хагрид помог мне подняться, его крупные руки залезли мне в подмышки и дернули тело вверх. Белый платок, похожий больше на короткую скатерть для двуместного столика стал красновато-коричневым из-за крови и почвы. Я пропустил спасение и появление кентавра — мы молча стояли на поляне рядом с лесничим, осматривающим новый труп единорога. Я повернулся к Драко, поддерживающему меня, и нарочно громко зашептал: «Визжишь как девчонка, Малфой». Меня сразу же толкнули от себя, но я только засмеялся и облокотился на все ещё трясущегося Невилла. Ноги подгибались, но все что я мог — это наблюдать за паром, поднимающимся над неподвижным телом. Больничное крыло почти никогда не охраняли, поэтому мне легко удалось пробраться в гриффиндорскую спальню и напугать Невилла, напав на него в мантии-невидимке. — Значит, хочешь сказать, ты знаешь кто был в лесу? — Гермиона спрятала ладошки под ногами и взволнованно раскачивалась. — Тот, кто был в лесу, пьет кровь единорогов, потому что слаб, — Невилл говорил негромко и не задерживал ни на ком взгляд. — Снейп хочет украсть камень не для себя, а для Волан-де-Морта, чтобы приготовить эликсир жизни. И тогда он вернется. Но он не вернется. Это была простая истина, которая мне была уже известна, в отличие от остальных детей, поэтому я из-за нее не переживал. Мне было интересно каким бы стал Темный Лорд, если бы ему и вправду удалось воплотить свой план: остался бы он навечно частью Квирелла? Такому Волан-де-Морту я бы служить не стал. Позже я выпил порцию северусова зелья и завернулся в больничное одеяло. Полночи мне снились уродливые фантазии о том, как я отдаюсь Темному Лорду-Квиреллу, оставшись на отработку после Защиты от темных искусств, и как запах чеснока выжигает волоски в моем носу. Я ждал экзаменов, но вместе с этим боялся их наступления. Северус выносил мне мозг несколько дней, оставляя на отработку, после того случая в лесу, но вскоре остыл и перестал отнимать десятки баллов у Когтеврана. Котлы были чистые, но он все равно не был готов отпускать меня из кабинета раньше, чем за пятнадцать минут до отбоя, поэтому отработки превратились в дополнительные занятия, на которых невозможно было получить положительную оценку — только шипение и презрение. Снейпа раздражало во мне все: то, как я говорил, двигался, смотрел, дышал. Я перестал носить очки, из-за чего ужасно видел, но отношение профессора стало немного лучше, и я терпел. Квиддичные тренировки перешли в ту ленивую весеннюю стадию, когда никто уже не волновался о матчах. По-настоящему занимались только я (которого расслабляла физическая работа после часов, проведенных в библиотеке с Гермионой или в подземелье со Снейпом) и Роджер Дэвис, намеривающийся стать капитаном команды. Мы как раз отрабатывали небольшую связку, когда шрам начало жечь. Я оглянулся и на одной из трибун заметил Квирелла. Он спокойно смотрел на меня, расправив плечи и сложив руки. Я помахал ему, но профессор не ответил. Больше на трибунах никого не было. Пришлось предупредить Роджера о моем намерении подлететь к зрительским местам, но, когда я отвернулся от студента, Квирелл уже пропал. Последний день экзаменов наступил вместе с влажным летом. Гермиона делилась своими приятными впечатлениями, которые никто больше не разделял. Я надеялся, что Невилл догадается, но он молчал. Я забеспокоился, чтобы не упустить момент и сказал сам: — Вам не кажется странным, что Хагрид так мечтал о драконе, и тут появляется незнакомец, у которого есть дракон? Скажите, много ли людей расхаживают с драконьими яйцами в кармане? Лицо Гермионы загорелось озарением. Хагрид, не задумываясь, рассказал историю покупки яйца и слабость Пушка к музыке. Макгонагалл призналась в отсутствии директора в школе, а Северус поймал нас на выходе из кабинета, чтобы, сощурив глаза и, искривив рот, прошипел: «Осторожно, все подумают, что вы что-то задумали». Лицо Невилла выдавало не меньшее презрение, чем профессорское, но Снейп смотрел мне в глаза и хмурился все больше. Профессор резко развернулся и зашагал от нас, полы его мантии были похожи на крылья летучей мыши сильнее обычного. «Мы пойдем к люку. Сегодня ночью,» — сказал я гриффиндорцам и вернулся в собственную спальню. Я подготовился: достал мантию; флейту, подаренную Хагридом, и небольшие флакончики с заживляющим зельем и костеростом, оставшиеся от подарка Северуса на Рождество. Под одеждой были спрятаны налокотники от спортивной формы. Вчетвером мы с трудом помещались под мантией, приходилось прижиматься друг к другу слишком тесно и дышать воздухом изо рта. Гермиона открыла дверь заклинанием, и мы смогли зайти в комнату. Пушок, скрестив передние лапы и уложив на них голову, мирно спал под звуки арфы. Мне приходилось торопить гриффиндорцев, чтобы те не рассматривали комнату и животное, а быстрее открывали люк и прыгали вниз; но мы все равно не успели, и Пушок проснулся, перепугав детей и обслюнявив Рона. Я первым провалился через Дьявольские силки, сразу после этого — Гермиона, а потом нам вдвоем пришлось спасать Невилла и Рона, которые не могли перестать вырываться. В следующей комнате были летающие ключи, и, стоило мне прикоснуться к метле, как все они развернули свои острые клювы ко мне и резко начали набирать скорость. Я поднялся в воздух, уворачиваясь и петляя. Я почти врезался в стены, а метла теряла хвост каждый раз, когда после резкого поворота она скреблась об острые углы. Глаза не отрывались от ключа ни на мгновение. Я был близко. Я набирал скорость и вытягивал руку вперед. Неожиданно ключ развернулся и направился в противоположную сторону и вверх. Впереди была стена. Мне пришлось поставить метлу вертикально чтобы хоть как-то затормозить, но этого было недостаточно, поэтому я вытянул ноги вперед и отпружинил ими от камня. Этого толчка хватило, чтобы схватить цель, но сразу после этого я рухнул вниз с почти полной высоты башни. Я пытался развернуться и выпрямиться, но, одновременно с этим, приходилось уворачиваться от балок и перекрытий. Я постарался примериться так, чтобы врезаться в очередную балку только хвостом под углом достаточным, чтобы вернуться в нужное положение — у меня получилось, но вся щетина рассыпалось, а железный крепеж, стягивающий хвост, больно прилетел мне в затылок. Я кинул ключ Гермионе в руки, а сам попытался пройти еще круг, отвлекая на себя ключи-защитники. Метла неслась настолько быстро и была так неуправляема, что, едва я пролетел сквозь дверь, она взбрыкнула в последний раз и скинула меня в стену. Ключи вонзились в дерево с характерным звуком. Все-таки зря они не взяли меня на место ловца. Подняться с пола было почти невозможно, я лежал на холодном полу и пачкал волосы в затхлой пыли. Я закрыл глаза, чтобы выдохнуть. Квирелл был близко — шрам жгло. — Кажется, я сломал ногу, — сказал я, даже не пытаясь двигаться. — И правда, — Гермиона легко прощупала обе штанины, боль от этого прострелила мне позвоночник, и я заскулил. — Вам нужно идти дальше. — Но как же ты? — Это просто нога. Я не могу ходить, но ничего страшного со мной не случилось. Дети переглянулись и кивнули, решив, что я прав. Невилл оставил мне свою школьную мантию, чтобы было мягче, а сразу после этого гиффиндорцы все вместе скрылись за поворотом. Я подождал еще немного. Пожалуй, мне и вправду требовалось время, чтобы собраться. Изначально я планировал, что сам как-нибудь врежусь в стену, более удачно и не так больно, но задача оказалась сложнее. Я поочередно выпил оба зелья. Пришлось пережить еще несколько неприятных минут лечения, а язык отнялся от мерзкого вкуса. Играть на флейте научиться так и не удалось, но этого хватило, чтобы усыпить Пушка и пробраться мимо него на лестницу. Я подготовил четыре громовещателя, на которых были записаны голоса Гермионы, Рона и Невилла, когда те обсуждали план по спасению Философского Камня и направил их деканам факультетов. На всякий случай. Если все пройдет гладко, то им придется вытаскивать потерявшего сознание Долгопупса, если же камень достанется Волан-де-Морту, то у них еще будет небольшой шанс дать ему отпор. Меня же никто не должен видеть. Пусть никто даже не думает о моем причастии к случившемуся. Кроме Северуса и Дамблдора — их так легко обмануть не получилось бы. Мне пришлось спуститься в туалет для девочек, чтобы умыться. Я снял одежду и засунул голову под кран — холод затекал в уши, а вода, почерневшая от грязи с волос, оставляла следы на белой керамике. Нужно было ждать, следовало быть терпеливым. Мне было страшно. Так отчетливо страшно, как никогда до этого. Руки тряслись, а мыло постоянно выпадало — чистящие чары у меня пока не получались (они будут изучаться на втором курсе), зато отлично выходили чары горячего воздуха, и одежда мгновенно стала сухой и тёплой, точно её высушили у пылающего очага. Что, если Волан-де-Морт все-таки возродится сегодня? Может, мне следовало пройти с гриффиндорцами дальше? Был бы я там полезен? Если Темный Лорд возродится этой ночью, то будет почти бессмертным со своими крестражами. Очень опрометчиво. Я вылез из раковины и, спрятавшись под мантией, вернулся к люку. Профессора суетились вокруг него, паникуя и злясь. Дамблдора не было, но, как мне удалось узнать из разговоров, ему уже написали, и он возвращался в Хогвартс. Мне здесь делать было нечего, и я вернулся в спальню. За завтраком уже вся школа обсуждала большую тайну о произошедшем в подземелье. В слухах было мало определенности, но много фантазий и предположений. За то время, как я пережевывал яичницу с апельсиновым соком, мне рассказали три теории и несколько их смешанных разновидностей. Моей любимой была та, в которой профессор Защиты от Темных Искусств окончательно сошел с ума, принял первокурсников за вампиров и попытался их уничтожить в подземельях, где были подготовлены все инструменты Ван Хельсинга. Расписание не изменилось, и, пусть преподавателям было известно о том, что вся школа знала о случившимся, они предпочли вести себя так, будто ничего не произошло. После занятий я поднялся в больничное крыло: Гермиону и Рона оттуда выписывали, а Невилл спал, окруженный сладостями от фанатов, и я не удержался — стащил упаковку карамелек. В отличие от Гарри Поттера, у Невилла Долгопупса была бабушка, которую серьезно обеспокоили происшествия, жертвой которых стал ее одиннадцатилетний внук, и ее письма наводнили Макгонагалл в невероятном количестве. Говорили, что она даже грозилась приехать, но Невилл очнулся как раз перед последним пиром, и Августа успокоилась. Директор подошел к кафедре, а я передернулся еще до начала объявления победителя Кубка Хогвартса. Я видел песочные часы в холле, победа Слизеренцев была очевидной, но невозможной. Альбус начал свою речь, а я нашел взглядом самодовольные лица Драко и Северуса. Довольство Снейпа сменилось на возмущение, а самомнение Малфоя смыла обида. Это была одна из самых идиотских штук, которые только можно было придумать, но она сработала, подхваченная общей неприязнью к Слизерину. Я допил тыквенный сок и ушел из зала. Этот год закончен, а следующий будет труднее.