Hiding behind ass of Jagger

Отпуск прошел незаметно. Кажется, все это время я просто… существовал. Не жил — существовал: просыпался, ел, бродил по дому, наигрывал что-то на гитаре, писал огрызком карандаша в потрепанной тетрадке, засыпал — и так все две недели. Но, конечно, человека от прочих живых существ отличает одна замечательная способность — способность думать. И я все думал, много думал, анализировал; старался гнать ненужное из головы и заняться новым материалом… Но не мог. Мысли о нем поглощали меня всего; подобно клею, они заполняли собой всю голову, застывали в ней, накрепко запечатывая все постороннее — и новую робкую мелодию, и желание поесть, и необходимость покормить Тима, и надобность выйти в магазин или просто погулять. И я поддавался — откидывал гитару, рвал листики, стонал в подушку ночами (особо бурными), надеялся, что все получится, гадал, мечтал — и не замечал вообще ничего. Не хотел замечать. Отпуск разбил меня.

***

— Ты ничего не можешь сыграть, — вздохнул Роджер, сдерживаясь, чтобы не залепить мне по щеке. — Что случилось? Кто бы спрашивал, Роджер, кто бы спрашивал. Я промолчал, отрешенно глядя перед собой. Джон вздыхал, Кит крутил барабанную палочку. — Пошел нафиг, Долтри. С чего бы такая забота? — С того, что ты мой коллега, — на меня глядели обиженные голубые глаза, — мой гитарист. И нечего на меня ругаться, я ничего тебе не сделал. Отчего в студии так жарко, так душно? Отчего воздух здесь густой, как кисель? Отчего в голове моей, впервые за два с половиной месяца, пусто — не маячит мое темненькое голубоглазое чудо, полный вакуум, тихо, ни звука — только какой-то приглушенный треск, как в немом кино?.. — Не сделал. Конечно, ты мне ничего не сделал, — я снял гитару и положил ее на колонку, послав улыбку Киту и Джону. — Иди ты, Долтри. И очень аккуратно прикрыл за собой дверь. Впереди — бесконечный коридор, ведущий к туалету. Шаги гулким звоном отдаются в тяжелой, будто набитой песком и пылью голове. Вязкий кисельный воздух обволакивает меня и здесь — кажется, что эта старая серая дверь со шпингалетом с внутренней и крючком с внешней сторон отдаляется с каждым моим шагом к ней. Ужасно, мучительно, невыносимо хочется пить. На подоконнике — стеклянная литровая банка. Я схватил ее и прижал к губам, успев заметить частички накипи, плавно и безвольно перемещающиеся в толще воды (идеальная демонстрация броуновского движения!). Второе, что я понял, выхлебав половину банки, но не напившись, — вода пахнет арбузом. За окном — зима, конец января. Я уперся руками в подоконник, дабы унять дрожь, и напряженно стал смотреть на бледное собственное отражение в мутном стекле. Не сделал. Конечно, ты мне ничего не сделал, милый Роджер.

***

В тот день, когда все ЭТО началось, я отказался тебя целовать. В тот день, когда все ЭТО началось, я трясся в подвале вместе с котенком, ругая себя, молотя кулаком об пол и чуть ли не до крови кусая губы. В тот день, когда все ЭТО началось, ты был пьяный в зюзю. В тот день меня еще привлекала задница Мика Джаггера.

***

А потом перестала. Не сразу, конечно. Не посредством волшебного щелчка, когда, как говорится, сердце ёкает и ты падаешь, тебя мгновенно засасывает в пучину любви с первого взгляда к другому, нет. Страсть, обыкновенная страсть к местному секс-символу Мику Джаггеру, увлечение, может, некая влюбленность, которую я принимал за более глубокие чувства, но не более того. И в тот момент, когда я увидел его на Дне рождения Боуи… Словом, ничего ТАКОГО не произошло — ни вспышки ревности, если только совсем небольшой, аккуратно, одним коготком царапнувшей грудь и тут же залитой волной тупого безразличия, ни сцен с битьем окон и чужих морд. Лишь быстрый-быстрый, какой-то поверхностный стук сердца, словно ты забыл слова песни и начал плести какую-то чепуху, успокаивая себя тем, что слов все равно никто не знает. А перед слушателями все равно неловко… Я продолжал мечтать о нем… но, скорее, по привычке. Задница и задница. Не моя. Ладно… — Пит! Пит, скотина, открой, я ссать хочу! — А как же шутка про стакан и лимонадик? Кит, ты кретин. — Питер, ну открой. Пожа-а-а-алуйста, — затянул барабанщик. Я почти видел его глаз, звездой светящий в скважину. — Там Долтри переживает. Меня вот он уже достал. А представь что будет, если я напружу прямо здесь, а, Питер? — Ты невыносим, Муни, — пришлось буквально выдавливать из себя слова. — А Долтри чего распсиховался? — Я открыл дверь и вернулся к подоконнику. — Это ты у него сам спроси. Как любящего, тебя должны волновать проблемы избранника. Особенно если они из-за тебя, — последнее предложение уже уединившийся в кабинке Мун протянул ужасно сладким, таким масляным голоском. Наверное, еще соблазнительно приподнял брови и заигрывающе подмигнул. — Хорошо. Я спрошу, — я залпом допил воду (она все еще пахла арбузом). — А ты пока посиди и подумай над своим поведением, журналюга. Я страшно разозлился на Кита. Тоже мне, свах нашелся. Мне кажется, Долтри не успокоит даже мой труп — разорется, что остался без гитариста и в конце концов с помощью стула добьется чудесного восстания из мертвых. Я мрачно усмехнулся, живо нарисовав в голове целую армию воскрешенных под предводительством Роджера. — А где Кит? — на меня уставились две пары светлых глаз: спокойная и раздраженная. — Я его в толкане запер. Джонни, он мне тут шепнул на ушко, что у Роджера есть ко мне пара вопросов, причем весьма интимного содержания, — я с удовольствием наблюдал за вытягивающимся и краснеюшим лицом вокалиста, — поэтому не мог бы ты остаться здесь, пока мы их обсудим по дороге к туалету? Энтвистл заулыбался: — А может, наоборот? — Нет-нет, Энти, — я взял Долтри за руку и повел к двери, — ты с ним точно туалет взорвешь. Долтри подрагивал, как вспугнутый жеребенок, а обычно сильная ладонь в моей руке сделалась какой-то мягкой и влажной. Я натянуто улыбнулся, тут же туша робкий загорающийся огонек надежды в сердце. Пусть побесится. — И о чем же ты хотел со мной поговорить? — начал Роджер с вызовом, вырывая ладонь. — Кит сказал, что ты выпендриваешься много, — я остановился и оперся спиной о стену. — Знаешь, Роджер, если ты будешь много нервничать и ругаться, то у тебя пропадет голос и группе понадобится новый вокалист. — А ты больше верь этому треплу малолитражному! — Блондинистый скандалист встал напротив меня, сложив руки на груди. — И вообще ты себя ведешь странно. — Да неужели? — я театрально взмахнул руками, чуть не попав по носу Долтри. — Да, неужели! — Роджер схватил меня за плечи и грубо тряхнул. — Совсем уже крыша слетела! Иди к роллингам, топи Ронни с Китом и просись к ним гитаристом, продуктивнее работаться будет — и нам, и вам. — О, Роджер! — меня ощутимо резануло этими словами — и слух, и лицо, и душу. — Какой ты нынче злой стал! А ведь буквально месяц назад ты предлагал поцеловаться. Что, если я сейчас соглашусь? — я весело глядел на растерявшегося Долтри, почти ненавидя себя за подобное обращение, еще некоторое время назад казавшееся вполне нормальным. А сейчас за веселым выражением лица прятались относительно ровный, но звонкий стук сердца, маленькая, зародившаяся где-то в горле и спускающаяся к сердцу искра, горящая холодным, но приятным нережущим светом и сдерживаемый океан бескрайней, всепоглащающей нежности… Прятались. И правильно делали. — Оч-чень смешно, Таунсенд, — окончательно смутившийся вокалист отвел взгляд в сторону и принялся теребить выбившуюся из футболки ниточку. — Я не педик… И не Джаггер! Роджер развернулся и быстро ушел, вжав голову в плечи. Я усмехнулся краешками губ. О, Роджер, если бы ты не стал так умилительно краснеть и отводить взгляд, я бы, может, поверил и тебе, и себе. А теперь я и сам не знаю, чего добился и чего вообще хотел добиться… Робкая теплая искорка в сердце загорелась ярче после моей последней фразы, да так и сгинула, не успев увеличиться и перерасти во что-то большее. Маленький тлеющий уголек. Опять. — Роджер, конечно, ты не Джаггер! Ты куда лучше! — Неужто спала пелена с твоих голубых глаз?! Я ведь… твой вокалист!

***

Уже дома я понял, что сам запутался в своих ощущениях, эмоциях, переживаниях и чужих задницах. Интересно, что было бы, поцелуй я тогда Роджера?..