Бумажные бабочки

      На стенах школы появились инфантильные бабочки. Красные, жёлтые, розовые крылышки то и дело попадаются на глаза. С наступлением весны их всегда рисуют старшеклассники. Филипп безразлично скользит взглядом по неровно обрезанным бумажным крыльям. Светлые лучи топят коридоры, окна раскрыты, и в воздухе запах поры обновления и любви. Каждая весна одинаковая, в ней места ни чувствам, ни жизни. На лице не выражается ни одной эмоции.       Шаг за шагом, медленно по залитыми солнцем коридорам, и школа утопает в этой поре. На улице ветер поёт мелодично, ему вторят птицы, листья медалями звенят в ответ. Из кабинета музыки слышится фортепиано. Оно роняет звуки в пустоту, привлекает внимание. Фил знает, что бледные пальцы заставляют инструмент резать тишину. Они принадлежат рыжему парню, плечи которого усыпаны искрами тёплых летних костров. Черных заглянет в кабинет, обнаружит волосы цвета оранжевых закатных облаков на больной голове, тёмно-синюю жилетку поверх парадной рубашки. Запястья, красивые кисти, аккуратные ногти, пальцы на клавишах. Отвести взгляд обратно на крылья бумажных насекомых, забыть и стереть.       Они никогда не знали друг друга. Илья два раза в неделю играл в кабинете музыки с разрешения учителя. Ему нравилось находиться в школе, когда она погружалась в усталую тишину после шумных учеников. Он играл ей свои мелодии, иногда ошибаясь и бурча себе под нос. Панорамные окна скрывали любой звук, изрекаемый инструментом. Тогда-то Муромов полностью отдавался моменту, вкладывая в игру всю душу. Иногда он пел, но это случалось очень редко. Голос надрывался, песни, которые рвались из груди, были слишком личными. Каждый раз всё лиричнее, пальцы, в напряжении бегающие по клавишам, прикрытые в истощении глаза, шелест нотных тетрадей.       Фил садился на пол, прижимаясь сутулой спиной к стене. Он разглядывал неровных бабочек, прислушиваясь к звукам. Всегда хотелось услышать больше: сбивчивое дыхание или стук сердца. Своё билось быстрее, когда музыкант ошибался и бранил себя, проглатывая обидные оскорбления. Солнце нагревало пол, становилось всё жарче. Мелодии были полны чего-то, что Черных никак не мог уловить. Для этого нужно было как минимум знать, почему Илья закипает от каждого прикосновения к чёрно-белой клавишной дорожке, приводящей его к учащённому сердцебиению, затруднённому дыханию. Он так ценит момент, когда мелодия заканчивается, и минуту в кабинете стоит тишина, а за окном чирикают птицы. Только им позволено слушать эти концерты. Только им.       Рано или поздно наступает вечер, и Илья собирает ноты в кучу, небрежно заталкивая в сумку. Тайного слушателя уже давно нет, чтобы никто ничего не заподозрил. Пока Муромов едет в трамвае, набитом вечно занятыми взрослыми, Фил курит в каком-то безлюдном уголке, собираясь выкинуть всё из головы — пусть улетит вместе с пеплом. Ему приятно стягивает живот, а в голове всё ещё играет музыка.       Желание коснуться жарит кожу на ладонях. Филипп с опаской заносит руку над белыми прямоугольниками. Сейчас пересменка и никого в кабинете нет, но всё равно кажется, что зелёные глаза подсматривают. Из-за угла будто вот-вот выглянет веснушчатый нос. Илья бы сдвинул рыжие брови в разочаровании и враждебности и никогда бы не стал больше играть в школе. Фил бы морально умер. Черных касается клавиш, всё ещё не решаясь нажать, чтобы услышать знакомый звук. Бледные руки были тут совсем недавно. Кажется, будто на дворе всё ещё солнечный вторник. На самом деле, Филу даже не нравится классика. Он не понимает, что есть Моцарт, а что Бах и в чем разница между до и ре. Ему чуждо фортепиано, скрипки, флейты, ему подавай барабаны да электрогитары. Почему-то уши воспринимают теперь только одно единственное исполнение.       В школе иногда весело, иногда грустно, но чаще всего — тоскливо. Черных проходит стену с приклеенными бабочками, невольно улыбнувшись. Когда встретит его в коридоре, замирает сердце, слова застревают в горле, а мысли путаются. Илья не смотрит на него, но чувствует приятное спокойствие в душе. В четверг Муромов снова садится за инструмент, и они снова вместе. Поэт и читатель. Музыкант и слушатель. Художник и наблюдатель. А за окнами снова золотится солнцем листва, и весна дышит теплом.       Однажды Фил не успевает сбежать, и тогда рушится всё хрупкое созданное. Илья удивлённо распахивает глаза, прижимая сумку к груди. Черных сглатывает, чувствует ускользающее спокойствие. У него яркие ресницы, на свету кажущиеся светло-коричневыми, а волосы словно колосья полей, идеально красивое лицо, чистая озёрная вода в радужке, картинная внешность, и Муромов чувствует себя обманутым. Он опускает глаза и двигается к выходу. Илья ищет взглядом незнакомого слушателя, натыкаясь на чужие глаза. Коридор не место таким интимным встречам, поэтому он сталкивается с Филом около места, где всё начиналось. — Можно? — выводят чужие розоватые губы. Муромов кивает. Они пялятся друг на друга всё время, пока это возможно. Филиппу тяжело собраться, не мечтая о пальцах, о биении сердца. Илья глупо улыбается, продолжая путаться и сбиваться на каждом куплете.       Черных вызывается проводить до дома. После смутного подобия на согласие, они вместе едут в трамвае, странно пустом и оттого уютном. Илья мало говорит. Можно подумать, будто он не заинтересован, но его остановка остается уже далеко позади, а в животе предательское тепло. Железная дверь распахивается на конечной, и Фил смеётся с их невнимательности. Вечер раскрашивает небо в тускловатые краски. Всё ещё тепло.       Они говорят обо всём на свете, когда Муромов забывает о неловкости. Лёгкие душат глупые бабочки, упорно машущие невидимыми крылышками. Дышать тяжело. Фил тянет Илью на скамейку. Отсюда хорошо видно город. Нарисованный серым карандашом Питер, который день горящий жёлтым, к вечеру — розовым. Где-то деревья уже совсем зелёные. Похоже на лето, хотя это просто притворство.       Черных роняет зажигалку в траву, и худая рука поднимает пластиковый источник огня, чиркая и порождая пламя. Блондин почти упускает сигарету, когда чувствует, насколько близко к нему объект его мечтаний. В чужих глазах отражается маленький огонёк. Филипп затягивается пару раз, выдыхая дым в весенний вечер. Илья как завороженный смотрит вдаль, теребя в руках ремень коричневой сумки. Там лежат смятые ноты и вишнёвая жвачка. Так приятно просто молчать, наслаждаясь минутой вместе. И так грустно расставаться вновь, когда трамвай снова везёт их, только уже обратно, а время такое позднее. Илья, небрежно махнув рукой на прощание, снова исчезает.       Быть может, всё сложилось лучше некуда. Филипп каждый четверг и вторник слушает мелодии, всегда разные, но родные и часто минорные. Илья кусает губы, медленно раскрывая глаза после каждого выступления, давая волю рвущейся из груди влюблённости, встречает полный обожания взгляд голубых озёр. Они часто гуляют или садятся на трамвай и едут до конечной. Черных покупает винил, который Муромов называет старым хламом, но всё равно ставит в проигрыватель. Они сидят за партой, слушая музыку. Илья часто звонит по вечерам, шепча невнятные идеи в трубку засыпающему Филу. Тот потом виновато отводит взгляд, признаваясь, что не запомнил ни единой. Они часто ходят в библиотеку, путая книги на полках, переставляя их в неправильном порядке. Илья приносит кофе в бумажных стаканах, который Филипп на дух не переносит, но глотает тёмно-бурую жидкость, улавливая незаметную улыбку на чужих губах. Они ходят в кино, чаще всего на ночные сеансы, когда в зале больше никого нет, и переозвучивают фильмы на свой лад. Иногда попадают в дождь, позже прячась под навесами, и дрожат от холода. Фил курит, Илья наблюдает, умирая от того, насколько эстетичен курящий блондин. От него потом ещё долго пахнет сигаретами, но это никого не волнует. Иногда они случайно касаются друг друга коленями или ладонями и сгорают от смущения. И им бесконечно хорошо в компании друг друга, какая бы погода, какое бы время суток ни было. — А почему ты играешь в школе? — спрашивает как-то Фил. Он снова с сигаретой в зубах, вдыхает ядовитый туман. «Потому что ты слушаешь» — шепчут губы, но совсем незаметно, не различить ни слова. — Потому что мама продала моё пианино, — отвечает Муромов. Ветер играется с рыжими прядями волос, своевольно запуская в них пальцы. Черных завидует. Он думает о том, как дым выходит из сигареты, но обратно никогда не залетает. Так же и со словами. — Я люблю, когда ты играешь, — говорит он, всё ещё думая о дыме. — Хорошо, что мама продала твоё пианино.       Илья дрожит от холода. Он тянет друга за руку, целует в прокуренные губы, смазано и неровно. Окурок падает в лужу, разлетаясь пеплом. Фил путается в чужих волосах. Ноги сильно подкашивает, руки идут дрожью, бабочки бушуют в груди. Бумажные крылья. Красные, желтые, розовые. Муромов на вкус как вишня и музыка. Они сталкиваются зубами и холодными носами. — Ты мне нравишься. Нравишься, нравишься, нравишься, — не размыкая глаз шепчет прямо в губы Илья, снова целуя, но более глубоко и нежно. Его трясет от наслаждения и желания. Руки скользят по синей толстовке, дергая за шнурки, завязанные в узелочки.       Черных слышит музыку в голове, видит тонкие запястья, родинку на шее, рыжий загривок. Ему и не снилось, чтобы эти самые руки так жаждали касаний. Его касаний. И он дарит их, оставляя на открытых участках кожи. В этих местах еще долго будет гореть огнём. Илья подставляется с нетерпением, и от этого ещё больше сходишь с ума. Они останавливаются для того чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха. «Ещё» — шепчет рот, который обычно молчит даже тогда, когда молчать не стоит. Филипп сжимается всем нутром, чувствуя внизу живота ужасную вязь. Так хорошо, что хочется умереть.       И Фил снова слушает мелодии, наполненные любовью. Весенней порой, солнцем и цветением, яркими красками неба, винилом и вишней, кофе с молоком, дождём и сигаретным дымом, им и полностью им, глубокими поцелуями, исписанной нотами бумагой, трамваями и листвой. Из окна дует ветер, но Илья не обращает внимание, играет самозабвенно и чувственно.       А когда настанет вечер, они пойдут по коридору с наклеенными бабочками, срывая пару штук, чтобы сохранить на память. Сядут в трамвай и поедут до конечной, а там и до скамейки недалеко. Оттуда видно нарисованный город, утопающий в дыму его сигарет, запах которых въедается в одежду и глубже. И весна в их сердцах никогда не закончится.