Leben und lieben

— Уважаемые пассажиры, наш самолет совершает посадку в аэропорту города Гриндельвальд. Просьба пристегнуть ремни безопасности. Температура за бортом семнадцать градусов цельсия, время двенадцать часов. Командир корабля и экипаж прощаются с вами. Надеемся еще раз увидеть вас на борту нашего самолета. Благодарим вас за выбор нашей авиакомпании, желаем хорошего отдыха, — четко сообщает капитан корабля. Мужчина вынимает из ушей беспроводные наушники и убирает их в свою маленькую сумочку, закрывая ее на молнию. Он закидывает лямку себе на плечо, щелкает застежкой ремня безопасности и устремляет свой взгляд в иллюминатор, наблюдая, как крыло самолета рассекает перистые облака, медленно идя на посадку. Чон Хосоку двадцать шесть лет. Художник и профессиональный фотограф, работает фрилансером во многих газетах, но главной мечтой было иметь собственную художественную галерею, над осуществлением которой он трудится уже больше четырех лет. Этот год Хосок работал усерднее всего, и его начальство решило отправить Чона в так называемый отдых в Швейцарию на месяц, чему Хосок был приятно удивлен и, конечно же, с радостью поехал за границу. Он с самого детства любит Швейцарию — небольшую страну, но не уступающую по своей красоте другим. Будучи ребенком, он побывал тут однажды, с родителями, когда ему было шесть лет. Хосоку сразу же запало в душу это прекрасное место и, приехав домой, очень долго рассматривал сделанные фотографии курортного городка — Гриндельвальда, и дал себе обещание, что когда вырастет, обязательно посетит это страну еще раз. И вот, спустя двадцать лет, Хосок покидает салон самолета и идет за своим багажом. Взяв увесистую сумку, он направляется на выход. На здании аэропорта большими немецкими буквами написано название города. Хосок не знает местный язык, но он хорошо владеет английским, поэтому переживать по поводу языкового барьера у него нет смысла. Сейчас начало декабря, и город готовится к предстоящим праздникам. За этот месяц Хосок планирует посетить множество красивых мест и сфотографировать их. Он проходит фейсконтроль и ловит такси. Зима в этом году пришла рано: улочки и массивные горные хребты покрыты довольно-таки толстым слоем снега, который красиво переливается в лучах солнца. Хосок садится в машину, говорит адрес и автомобиль трогается. До самого города и домика, в котором он будет жить, ехать около двух часов, поэтому Хосок решает облегчить ожидание и завести разговор с таксистом, который, к счастью, свободно говорит на английском и оказался очень дружелюбным и общительным. Между разговором Хосок кидает взгляд в окно, любуясь красотой зимней природы: вдоль трассы раскинулись могущественные деревья, укрытые белоснежным покрывалом, а на их фоне виднеются высокие горные хребты. Хосок бы с удовольствием сфотографировал такой дивный вид, но в машине это делать неудобно, да и таксиста задерживать нет никакого желания, поэтому он вновь возвращает свое внимание мужчине и сжимает в своих руках маленькую сумку, в которой лежит его профессиональная камера, без которой не проходит ни одна поездка за границу. Дорога за разговором проходит очень быстро и такси останавливается возле нужного домика. Хосок расплачивается с таксистом, благодарит его за приятную компанию и направляется в дом. Уже на пороге его встречает миловидная девушка с именем Мэйлин, являющаяся хозяйкой дома, с которой Хосок уже через интернет заказал бронь и обсудил цену. Мэйлин провожает Хосока в его комнату, все объясняет и показывает и, закончив, оставляет его осваиваться. Комнатка маленькая и из мебели в ней — кровать, тумбочка, небольшой шкаф, холодильник и стул со столом — все что нужно только чтобы перекусить и поспать, ведь большую часть времени Хосок будет гулять. Распаковав свои вещи и обустроившись, он берет с собой деньги, камеру и выходит на улицу. Сегодня у него на повестке дня — научиться кататься на лыжах. За все свои двадцать шесть лет Хосок ни разу не пробовал себя в зимнем виде спорта. Сама судьба дала ему возможность это исправить. Хосок может не брать с собой камеру, потому что та будет мешать, но ведь по пути он может заметить красивые пейзажи, которые просто нельзя не сфотографировать. Хосок, как чувствовал, пока добирается до подъемников, делает пару снимков красивых заснеженных Альпийских гор. Идя между домами, украшенными различными гирляндами и яркими елочными шариками, где подле небольших кафешек стоят деревянные столики, за которыми отдыхают люди, попивая свой кофе, по широкой, вымощенной камнем дороге, усыпанной блестящими хлопьями снега, он запечатляет белогривую лошадь в красной попоне, цокающую одетыми в такие же яркие ногавки копытами, несущую за собой обвитые хвойными ветками сани, в которых радостно визжат ребятишки. Такая искренняя детская радость заставляет Хосока поднять свои уголки губ в сдержанной улыбке. Сидя уже в кабинке, поднимаясь на трассу для лыжников, он делает фото деревушки, окруженной горами Менх, Эйгер и Юнгфрау, на которую как раз сейчас и поднимается. Добравшись до места, Хосок держит путь в сторону небольшого домика, где можно нанять инструктора по лыжам. Зайдя в теплое помещение, он тут же ловит мужчину средних лет и интересуется у него по поводу инструктора. — Young man, you should have taken care of this long before the trip. Now all the instructors are busy, we can't help you¹, — немного грубо говорит мужчина с заметной щетиной. — Are there really no more instructors left?² — с досадой спрашивает Хосок, понимая, что покататься на лыжах у него скорее всего не получится. Швейцарец хочет что-то еще ответить, но его обрывает появившиеся женщина и они начинают о чем-то говорить на немецком. Их разговор длится около двух минут, после чего мужчина просит Хосока заказать себе чего-нибудь и немного подождать. Хосок просто кивает и садится на свободную скамейку, начиная листать новости в телефоне и ищет еще интересные места, которые можно посетить в Гриндельвальде. Он не замечает, как проходит полчаса, а после в помещение неожиданно врывается в болоньевой куртке парень. Хосок не может разглядеть его спрятанное за искусственным мехом капюшона лицо, но это не мешает понять, что незнакомец очень зол. Парень подходит к уже знакомому Хосоку швейцарцу и взрывается криком, привлекая к себе внимание, но ему, похоже, вообще параллельно. Незнакомец очень громко что-то выясняет у мужчины на немецком, а потом резко поворачивается в сторону Хосока и врезается в него темным от переполняющей злости радужку взглядом. Хосок, пользуясь возможность, начинает рассматривать бледное, словно снежное полотно лицо: маленькие, слегка пухлые и потрескавшиеся на морозе губки, не потерявшие свой насыщенный розовый цвет; аккуратный вздернутый носик, кончик которого налит красным; густые черные брови, сильно нахмуренные от негодования, которые, вместе с пронзительными черными лисьими глазами прикрывает серебристая отросшая челка. Парню года двадцать четыре, не больше. Хосок невольно облизывает свои пересохшие губы, и тут же ловит себя на этом. Нет, это неправильно, его тело не должно так реагировать на человека своего же пола, и даже факт того, что этот человек кореец, не отменяет простую истину. Из транса Хосока выводят идущие в его сторону швейцарец и все еще злой, как черт, кореец. Парень с лисьими глазами снимает капюшон и оставляет милую темно-синюю шапку с помпоном, под которую убирает мешающие серебряные пряди, улучшая обзор на свое лицо. Он оценивает Хосока скептическим взглядом, не переставая хмурить брови, от которого Чон аж дергается. Незнакомец поворачивается к рядом стоящему мужчине, задает еще парочку вопросов и полностью возвращает свое внимание Хосоку, а швейцарец уходит. — Ты у меня еще ответишь за то, что потревожил меня в мой же выходной день, туристишка. Только из-за того, что мне выпишут еще один день отдыха, я сегодня буду возиться с тобой, пойдем, — говорит на чистом корейском парень и, снова надев капюшон, выходит из помещения, а Хосок спешно следует за ним, не знав, что можно ответить на такое грубое обращение, и пытается войти в его положение, поэтому просто молчит, по пути осматривая снежную гору, подмечая, что есть три разные трассы, предусмотренные как для начинающих, так и для уже настоящих мастеров. С небольших горок аккуратно съезжают новички, которых страхуют инструкторы, а с больших склонов, навстречу белой пустоте мчатся уже профессионалы своего дела, среди которых есть и дети в возрасте около тринадцати лет, захватывая у Хосока дух. До таких навыков ему еще далеко, да и не особо любит он, когда адреналин в крови играет, ему просто хочется попробовать что-то новое, поэтому идет за все еще хмурым парнем, сжимая в руках камеру, про которую только что вспомнил. Хосок тихо охает, и нагоняет серебряноволосого, дергая того за рукав куртки и спрашивает: — Извини, но где я могу оставить свою камеру? Парень поворачивается, его лицо стало менее напряженным, но прежнее недовольство никуда не делось. Он смотрит сначала на Хосока, потом на камеру, увидев которую, в его взгляде что-то резко меняется, а Хосок пока не понимает, что именно, но что-то очень знакомое. — Можешь оставить ее у Антони, он ничего с ней не сделает, — бросает парень и только хочет пойти дальше, как его снова дергает Чон. — Ну, что? — Антони, это?... — Мой начальник, сорокалетний мужик, вызвавший меня на работу. Можешь отдать ее ему. Я тебя буду ждать вон в том домике, — кивает в сторону небольшого построения. — Я подберу тебе лыжи, скажи только размер своей ноги. Хосок кивает, называет размер, но прежде чем уйти, спрашивает еще кое-что у уже явно начавшего по новой раздражаться инструктора: — Как тебя зовут? — Мин Юнги, — слишком резко отвечает парень, который хотел представиться своим швейцарским именем. — Спасибо, Мин Юнги, — кланяется Хосок и направляется в обратную сторону, чтобы оставить свое сокровище в ценных руках. До этого дня, Хосок никому не мог доверить камеру, очень сильно боясь, что с ней могут что-либо сделать. Но Мин Юнги, владельцу серебряных, как самый чистый ручей, волос, от чего-то хотелось верить. Хосок быстро находит Антони, вручает ему камеру и быстро бежит в сторону небольшого домика, не рискуя заставлять инструктора его ожидать. Юнги как раз только выходит с двумя парами лыж и палками, и двумя шлемами и очками, поправляя выскочившую ему в глаза челку. — Ты вообще когда-нибудь на лыжах катался? — спрашивает Юнги, на что получает отрицательный кивок и томно вдыхает. — Тяжело будет, — констатирует себе под нос и, снова убрав под шапку пряди, обращается к Хосоку: — Ладно, научим, туристишка. — Меня Чон Хосок зовут, — решает представиться Чон, которому не нравится данное прозвище. Юнги прыскает себе в кулак, вызвав тем самым искренне удивление на лице Хосока, который не ожидал, что настроение сурового на вид инструктора может так резко поменяться. Оно и к лучшему, потому что улыбка Юнги прекрасна. Так, стоп, он опять переходит эту грань. Хосок и не замечает, как начинает пялиться на губы, из маленьких ранок которых появляются бисерные алые капельки, и тут же отдергивает себя. В груди почему-то сердце начинает бешено колотиться, но Хосок все списывает на страх от предстоящей первой в его жизни поездки на лыжах. Других вариантов он не допускает. — Ну хорошо, Чон Хосок. Пошли, чем раньше начнем, тем раньше я с тобой закончу, — спрятав улыбку за маской равнодушия, говорит Юнги, а Хосок понимает, что хотел бы снова увидеть такую сахарную улыбку, один вид которой заставляет и его приподнять уголки губ. Он выбивает эти странные и сейчас совсем ненужные мысли из своей черепной коробки, принимает палки и лыжи, протягиваемые инструктором и снова идет в известном только Юнги направлении, хрустя подошвами массивных теплых ботинок по блестящему снегу. Мужчины доходят до небольшой горки, где помимо них обучаются еще несколько людей. Здесь открывается потрясающий вид на Альпийские горы, на вершинах которых раскинулись пышные душистые ели, усыпанные белоснежным снегом, который тяжелым грузом свисает с их ветвей готовый вот-вот сорваться на землю, сливаясь с другими снежинками; и на домики, которые кажутся уж совсем крошечными с такого расстояния. Хосок от такой красоты приоткрывает рот, уже рефлекторно тянется за камерой, но вспоминает, что она находится совсем не рядом с ним. Юнги, который уже стоит в лыжах и собирается надеть специальные оранжевые очки, несколько секунд сканирует засмотревшегося Хосока, после чего подходит и щелкает того по подбородку, откровенно забавляясь реакцией туриста, который явно не ожидал такого действия от инструктора и сейчас, вылупив свои глаза, удивленно смотрит на Юнги. — Знаю, что красиво, но у тебя потом еще будет время, чтобы полюбоваться этой красотой. Не у меня часики тикают и денежки капают, — Юнги тыкает указательным пальцем на свое пустое запястье, как бы показывая время и протягивает Хосоку оранжевые очки и шлем. Хосок какое-то время стоит в ступоре, не понимая, зачем они ему. Юнги, закатив глаза, буквально всовывает предметы защиты в руки Хосоку, после чего говорит: — Это чтобы ты, не дай Боже, коньки не отбросил, а меня не посадили. Хватит тупить, пожалуйста, ты уже пятнадцать минут потерял. Юнги помогает Хосоку пристегнуть обувь к лыжам, учит правильно держать палки, рассказывает пару фаз, и Хосок, который с первого раза все усваивает, действует на него, как бальзам на душу. Этот турист, первый на памяти Юнги, кто ничего не переспрашивает. Когда приходит время к практике, Юнги пристраивается за спиной Хосока, придерживая того за талию, и тут же чувствует, как тело, спрятанное за теплой паркой, напрягается. — Да расслабься ты. Я понимаю, что первый раз, но не стоит так переживать. Отпусти все тревоги, — хрипит в самое ухо Юнги, а Хосоку еще хуже становится. Но он старается прислушаться к его словам и вот, он прикрывает глаза, вслушивается в редкое пение лесных птиц, доносимое холодным ветром и отталкивается палками о скрипучий снег. Хосок не проезжает и трех метров, как его лыжи наезжают друг на друга, и он успешно приземляется на пятую точку. За спиной слышится тяжелый вздох инструктора, который помогает встать, но ничего язвительного в сторону Хосока не говорит. Понимает. Так же завершаются и последующие семнадцать попыток. На восемнадцатой Чон еле сдерживается, чтобы не психануть и, на свое же удивление, довольно-таки ровным голосом спрашивает, скорее у себя, нежели у Юнги: — Я же стараюсь, не понимаю, что я делаю не так? — Чтобы научиться кататься на лыжах, мало стараться, — отвечает Юнги, помогая Хосоку принять вертикальное положение. — Да ладно? И что же еще нужно, господин инструктор? — издевательски тянет Хосок, поднимаясь на вершину отъезда. — Нужно вдохновение, — раздается позади хрипловатый голос. — Это когда занимаешься любовью — чтобы заниматься любовью, нужно вдохновение, — Хосок упускает тот момент, когда Юнги находится слишком близко, снова придерживая своими худыми красными от мороза пальцами и, испугавшись, отталкивает инструктора в сторону, а сам, оступившись, скатывается по горке вниз, стремительно набирая скорость. Сердце, от переполняющего страха сосуды, ухает куда-то прямо в ступни, прибитые к лыжам. Адреналин активно начинает играть, разогревая кровь, вынуждая сердце бедного Хосока учащать удары. А самое страшное, что Чон боится не за свою жизнь, которую совсем еще не познал. Он боится сломать эти чертовы лыжи, за которые потом придется платить. Хосок в голове уже множество раз успел пожалеть, что его потянуло на разнообразие. Хотел? Получил. Вот он сейчас и соберет букет разнообразных травм, если повезет, а если нет, то не суждено ему открыть собственную художественную галерею. — Мин Юнги, где у этих досок тормоза?! — истошно вопит Хосок, который еще чудом держит равновесие, со всей силы сжимая в руках палки, которые категорически отказывается использовать, боясь, что те не выдержат такой скорости и просто переломятся. За них Чон тоже не горит желанием платить. Хосок жмурит глаза, в сердцах проклиная ни в чем не повинные лыжи, а потом судорожно шепчет все известные ему молитвы. Юнги, который несколько секунд был парализован шоком, пулей срывается с места, разгоняется. Он слышит истеричные крики своего горе-ученика, и он бы знатно с них посмеялся, да вот только, если этот туристишка склеит ласты, Юнги потом выметут из этого места и он опозорится на весь город. Лучше уж сломать себе шею и найти покой под слоем холодной земли, ей-богу. Страх не за никчемного туриста. Страх за свою, так и не ставшей любимой, карьеру. Юнги отталкивается еще пару раз, обгоняет Хосока и, резко затормозив в паре метров от него, откидывает палки, встает в позу звезды, готовый принять сильный удар, который получает уже через пару секунд, и падает под весом чужого тела, которое крепко сжимает в своих руках. Раздается хруст, противный скрип и темнота.

***

В уютном помещении, сделанном из темного дерева домика, освещенного теплым светом круглых люстр в стиле модерн, из пары колонок льется ласкающая слух спокойная музыка. Вот только Хосока и Юнги, сидящих за барной стойкой с разукрашенными лицами, она никак не расслабляет. За их спинами за небольшим количеством столиков сидят другие посетители, наслаждаясь приятной атмосферой ресторана, и Юнги кажется, что даже они не помешают ему избавиться от зуда в чешущихся кулаках и вдарить рядом сидящему Чону. На правой скуле инструктора огромным синим пятном расплывается синяк, оставленный после сильного удара. Юнги почти каждую минуту ерзает на стуле, пытаясь принять удобное положение для своей ушибленной задницы, которая не перестает тревожить хозяина болями. По правую сторону от Юнги сидит виновник его травм. Хосок отделался лишь легкими синяками и рассеченным подбородком. У Хосока грустный до невозможности взгляд, он выглядит самым настоящим побитым щенком, из-за чего зуд в сжатых в кулак руках Юнги нарастает. Ведь этот туристишка хандрит, потому что успешно прощелкал еще двадцать три франка, возместив ущерб за сломанные лыжи. Юнги кажется, что его беда, по сравнению с хосоковой и рядом не стоит, что заставляет его пуще прежнего сжать кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Юнги отстранили от работы до конца праздников, а зарплату на тридцать процентов урезали. Но это еще полбеды. Ему поручили показать Хосоку достопримечательности города, как компенсация за нанесенный ущерб здоровью туриста. Юнги готов рвать и метать, убивать, что ни разу в жизни не делал. Впервые за три года его работы появилась такая головная боль. Впервые он будет кого-то таскать по знаменитым местам города, чтобы не упасть в глазах знакомых. Хотя, он уже почти лишился своего места, где все три года добивался людского уважения, которое уже потерял, когда, покидая горный курорт, заметил в глазах товарищей чистую насмешку. Конечно. Полукровке, да еще и больному, не место в европейском государстве. Юнги это знал почти с самого рождения. Но от чего-то просто хотелось добиться уважения окружающих, показать, что он ничем не хуже других. Всю свою жизнь он пахал, еще со школы проливал пот и слезы, работая усерднее одноклассников, терпел колкие словечки в свою сторону, ужасные прозвища. Он все это терпел, но когда дело доходило до собственной матери, которую не сумел уберечь от оскорблений, всем принципам приходил конец, и без драки разборки не обходились. Юнги часто приходил домой с ужасными гематомами. На месте только заживших ран появлялись новые, но более уродливые. Издевательства длились до самого совершеннолетия Юнги, когда тот решил, что больше не посмеет вытирать об себя ноги. И вот, Мин Юнги уже двадцать четыре года, он пользуется уважением у большего населения города. Пользовался. Прилетел Чон Хосок, которому в Корее на своей пятой точке спокойно не сидится, решил испытать свою удачливость, испортив выходной Юнги, который уже собирался покинуть город, навестить свою мать, живущую в Изельтвальде, которую видит только раз в неделю, а теперь и вовсе не встретится с ней до конца праздников. Лучше и быть не могло, браво. Туристишка разбил хрустальный замок уважения Юнги, так долго строимый Мином, а после бережно оберегаемый им. Юнги готов белугой разреветься от осознания, насколько его положение оказалось ужасным. Но вот досада, он разучился плакать еще будучи подростком, потому что для больной матери мальчик должен был стать сильным. Потому что кроме него ее бы никто не защитил. Рядом раздается очередной стон отчаяния. Юнги сжимает свои губы в тонкую полоску, делает глубокий вдох, прикрывает глаза и выдыхает, расслабив руки. Юнги и Хосок пришли в это заведение уже как десять минут назад, и за это время никто не проронил ни слова. За барной стойкой стоит привлекательная наружности девушка европейской внешности с темными блестящими волосами цвета бургундия, которые собраны в аккуратный конский хвост и немного вьются. Она до блеска начищает очередной бокал и не решается принимать заказ у мужчин, между которыми витает напряжение. — Мне как обычно, Лю, — подает голос немного остывший Юнги и видит, как на лице девушки расцветает привычная для него улыбка. Она кивает, но прежде, чем приступить к заказу, интересуется: — А твоему дружку что? — кивает в сторону Хосока, который, услышав чистую корейскую речь из уст бармена, поднимает свои оленьи глаза. А Юнги даже усмехнуться уже не хочет. — У него и спроси. И никакой он мне не друг. Очередной туристишка, только еще и с бомбой, припрятанной за пазухой, — выплевывает Юнги, за что получает обиженный взгляд со стороны Чона. — Я же извинился, — бурчит Хосок и, повернувшись к девушке, говорит «пиво». Бармен кивает и приступает к выполнению заказа. — Да что мне твои извинения? В прежнее положение они меня все равно не вернут, так что заткнись, и старайся поменьше болтать. Раздражаешь, — рыкает Юнги и, резко сняв с себя шапку, достает из кармана куртки резинку, который собирает волосы в маленький хвостик. Хосок прослеживает за действиями парня, сдерживается от внезапного порыва снова облизнуть губы и тоже снимает шапку, после чего пятерней зачесывает свой насыщенный каштан волос. Бармен заканчивает свой заказ и ставит перед двумя мужчинами две кружки пива. — Может, представишь нас? — спрашивает девушка у Юнги, опершись на барную стойку, между тем подмигивая Хоску, отпивающему из кружки. Юнги давится пивом и, откашлявшись, смотрит на бармена взглядом, выражающим искреннее удивление. Он не понимает, с чего вдруг девушка проявляет интерес к какому-то туристу, но обходится без лишних вопросов и, отставив кружку, говорит: — Чон Хосок, — обращается он к Хосоку, который тоже отставляет свое пиво. — Это наша красавица Любовь, для друзей просто Лю. Она из России, но живет тут — в Гриндельвальде, свободно говорит на английском, немецком, корейском, ну и, собственно — русском, — бармен смущенно накручивает на указательный пальчик выбившуюся прядку, отвечая тихое «можно было и без таких подробностей». Юнги на это никак не реагирует и, представив Хосока девушке, делает большой глоток пива. Лю тридцать лет и она — сестра, друг и единственный любимый человек Юнги в этом городе. Они знакомы уже лет пять — столько Лю живет в Гриндельвальде. Эта девушка стала первым и единственным другом Юнги, которая всегда поддержит Мина в трудную минуту добрым словом. Она никогда не испытывала к Юнги отвращение — яркая и открытая личность, точно лучик солнца, который пришел, чтобы осветить мрачную дорогу Юнги ярким светом. Именно поэтому он сейчас сидит здесь, в этом ресторанчике, слушает приятный голос Лю, которая снова рассказывает, как прошел день и даже не касается темы работы Юнги. Этот городок маленький, здесь вести разлетаются быстро, но Лю умело делает вид, что ничего не знает и продолжает искренне улыбаться Юнги, за что тот ей очень благодарен. Эта девушка в очередной раз проходит проверку на дружбу, доказывая, что она не лицемерка, носящая маску дружелюбия, а когда человек терпит неудачу, сразу же ее срывает, взрываясь презрительным смехом. Она настоящая. Именно за эту прекрасную черту он и полюбил Лю. Юнги кажется, что Лю единственная в Гриндельвальде, сумевшая остаться тем, кем приехала и не позволила ядовитой желчи окружающих ее людей завладеть собой. Она все так же ярко светит, освещая мрак внутри Юнги. — Не грусти, сахарочек, прорвемся, — тихо шепчет Лю, накрыв своей ладонью руки Юнги. Он улыбается ей уголками губ и допивает пиво. Не так давно в лексиконе Лю появилось это слащавое «сахарочек», к которому Мин очень долго привыкал. Так она прозвала Юнги за его сладкую заразительную улыбку, которую увидела впервые в жизни как раз месяц назад. В тот день в ресторан, где работает Лю, пришли поддатые туристы на веселе. С собой у них был личный микрофон с колонкой, в который они завывали бессвязицу, похожую на вой диких животных. Поведение невменяемых иностранцев знатно развеселило посетителей ресторанчика, которые достали свои гаджеты и начали снимать столь забавное зрелище. Один из смехов принадлежал и Мин Юнги, сидевшему за барной стойкой. Всегда до этого сдержанный и, казалось бы, холодный инструктор, оказался владельцем одной из прекрасной десневой улыбки и не менее заразительного смеха. Когда же к «певцам» подошла охрана, прося покинуть помещение, туристы тут же приняли боевую стойку, готовые вот-вот напасть на двух бугаев. Секьюрити ничего не оставалось, как взять не соображающих иностранцев под мышками, начавших тут же пинаться, и насильно вытолкать их из помещения. — Иначе и быть не может, — отвечает Юнги и, убрав резинку в карман куртки, надевает шапку, спрыгивает с высокого стула, не дожидаясь Чон Хосока, спешно застегивающего свою куртку и перебирающего в руках свою драгоценную камеру. И правда драгоценную, Юнги с первого взгляда на эту аппаратуру понял, что она точно не для новичков. Но он никогда не признается себе, что ему стало интересно, кем работает этот туристишка, хотя ответ кажется, как никогда, очевидным. — Хорошего вечера, Лю, — выкрикивает Юнги и выходит из теплого помещения, а за ним и Хосок. Время пять часов вечера и на деревушку уже опустилась темнота. На ночном полотне ни облачка, что предоставляет возможность без каких либо трудностей рассмотреть россыпь звезд, образующих созвездия. Гирлянды, подвешенные между домами, загораются ярким белым светом, отражаемым от хрустящего под ногами снега. С разных сторон пахнет разнообразными вкусностями, запах которых забивает нос. С каждым шагом домиков становится все меньше, а люди появляются реже, а после, вообще наступает тишина, сопровождаемая воем северного ветра. Хосок завороженно наблюдает, как красиво переливаются в свете лунного сияния лежащие на Альпийских горах снежинки, словно многогранные бриллианты. Хосок по инерции тянется к своей камере, но замирает. Слепо следуя за Юнги, он даже не заметил, что они покинули оживленную улицу и сейчас стоят на небольшой возвышенности, освещаемой лишь одинокой холодной вуалью полной луны. Хосок слышит скрип, оборачивается и натыкается на спину Юнги, сидящего на белом ковре и который издает тихие кряхтения, в попытках принять менее болезненное положение. Хосок виновато закусывает нижнюю губу, убирает так и не дотянувшиеся до камеры замерзшие руки в карманы и мостится рядом с Юнги, прижимающим к груди ноги и смотрящим куда-то вдаль, пуская из приоткрытого рта теплый пар, клубьями вздымающийся вверх. Хосок кладет на свои колени голову, вынимает из карманов красные ладони и растирает их в попытках согреть. — Хиленький ты какой-то — бесцветно говорит Юнги, даже не поворачиваясь к Чону, продолжая смотреть только в его одному известное направление. Хосок от такого холодного тона дергается, а по спине до затылка табун мурашек проходит. Юнги хмыкает и все так же, не поворачиваясь, говорит: — И слишком дерганный, — а тут уже появляются первые нотки раздраженности. Хосок смотрит на точеный профиль Юнги, и его взгляд цепляется за уродливый синяк, который совсем не красит такую мраморную гладкую кожу. Он тяжело вздыхает, опускает голову вниз и выводит на снежном одеяле замысловатые узоры: все равно руки уже не согреет. — Юнги, мне и правда очень жаль, — пытается снова начать Хосок. — Засунь свою жалость в не сидящую дома задницу, Чон Хосок, — чеканит Юнги, который уже на грани. — Да меня начальство сюда отправило! — первым срывается Хосок и вскакивает с насиженного места. Юнги поднимает на мужчину растерянный взгляд — настала его очередь удивляться. — И да, я согласился, потому что это, черт возьми, место, в которое я мечтал вернуться двадцать лет! Прости, что из-за моего неумения тебя отстранили от работы, но в том, что случилось, есть и твоя вина! — В чем же?! — кое-как поднимается Юнги, кряхтя. — В чем моя вина? — Да потому что если бы ты не начал что-то там про любовь затирать, а потом лапать меня, я бы не испугался! — Что-то там? Я вообще-то умные вещи говорил, идиот! До тебя люди нормально реагировали на эти слова! И я не лапал тебя, а придерживал, чтобы ты себе конечности не переломал! Если у тебя с нервами не все в порядке, то тебе к психиатру надо! — его слова еще несколько секунд отражаются от морозного воздуха ночи, а Хосок не может отвести взгляд от покрасневшего, то ли от холода, то ли от переполняющего гнева инструктора лица. Темнота в лисьих глазах сгущается, а на дне зрачков чертята пляшут вокруг костра. Но в какой-то момент, Юнги тушуется. Он растерянно бегает глазами по лицу Хосока, а потом вертится вокруг себя, словно кто-то мог услышать их крики и прибежать на шум, чего инструктору совершенно не хотелось. Юнги не знает, как так вышло, что он потерял самообладание. Его — всегда терпеливого человека, было сложно вывести из себя, но сегодня какой-то особенный день, а может, в его голове сейчас пиво немного играет, хотя оно практически не берет Юнги. Отвратительный день. Вылетевшее из губ Юнги «идиот» таки сильно задело самолюбие Хосока. Хосок убирает окоченевшие руки в карманы и демонстративно отворачивается, разглядывая звезды. Возможно, он выглядит сейчас как маленький мальчик, но ему плевать. — Тебе сколько лет? Ведешь себя, как ребенок. Неужели я задел твое эго? Извиняться не буду, потому что я выразил свое мнение. Ты испоганил мне все праздники, этого я тебе никогда не прощу, — зло говорит Юнги и, надев на голову капюшон, уходит прочь. Как же ему осточертело это место. Хосок протяжно стонет, растирает руками холодное лицо и продолжает смотреть на блестящее полотно. Звезды, их бесконечное множество, они цепляют своей красотой — невозможно оторваться. А потом вспоминаешь, что эти камни, украшающие бескрайнее полотно — обыкновенные клубы газа. И даже этот факт не испортит все впечатления Хосока. Мин Юнги. Этот парень интересный, он тот еще кактус, который за один день успел уколоть Чона несколько раз. Мин Юнги. Даже его имя Хосоку кажется сладко-приторным, прямо как та сдержанная улыбка. Мин Юнги. Он похож на смесь газов и пыли — космический мусор, одиноко плывущий по своему течению, но, Хосок уверен, пройдет время и из этого всего на свет родится прекрасная звезда, блеск которой затмит собой другие звезды, заставляя смотреть на себя, и только. Хосок улыбается своим странным мыслям, доселе не блуждающим в его голове. Странным. Интересным. Мин Юнги интересный. И Хосок хотел бы узнать эту личность получше, возможно, даже подружиться, во что с трудом верится. Но у него есть месяц. Тридцать один день, на протяжении которых Юнги будет рядом. Раз уж по вине Хосока эта каша заварилась, он постарается ее расхлебать, но выпросит прощение у Юнги. Станет другим в его глазах, чтобы больше не подумал назвать идиотом или больным. И с каких пор ему стало так важно мнение о себе совершенно незнакомого человека? А, точно. С тех самых, как обветренных губ коснулась еле заметная улыбка, которая вызвала у Хосока тахикардию. У Чона еще впереди целая ночь, чтобы задуматься о своей ориентации. Впервые в жизни. Он снова хмыкает и потихоньку направляется в свой домик. А в голове только владелец сахарных волос. ¹Молодой человек, вы должны были позаботиться об этом задолго до поездки. Сейчас все инструкторы заняты, мы ничем не можем вам помочь. (англ.) ²Неужели больше не осталось инструкторов? (англ.)