Leben und lieben

Холодные лучи восходящего зимнего Гриндельвальдского солнышка проникают в маленькую комнатку через незанавешенное хлопковой тканью окно. Хосок стоит напротив небольшого шкафа с зеркальной дверцей по центру и поправляет свою прическу, смотря на свое отражение. Ранка на подбородке потихоньку покрывается коричневой коркой, неприятно стягивая кожу и немного чешется; взгляд Хосока опускается на свой голый торс, с которого редкими капельками скатывается вода после принятого дневного душа, прокладывая свой путь по огромному черному синяку под левой грудиной, который всю ночь тревожил Чона. Это единственная крупная травма, которую он заработал во время падения — остальные же мелкими камнями лежат на правом плече, бедрах и коленках. Хосок зачесывает немного влажноватые пряди назад, после чего делает их, как было, а потом просто плюет и оставляет все как есть, ведь под шапкой их все равно не будет видно, так чего он прихорашивается стоит? Вчера Хосок пришел домой в шесть часов вечера, поужинал лапшой быстрого приготовления и, приняв душ, тут же лег в кровать, вот только сна не было ни в одном глазу. Хосок ворочался до часу ночи, не переставая думать про симпатичного инструктора с лисьими глазами. Он не может отрицать, что ему и правда приглянулся этот парень, вот только чем, сам не понимает. Всю жизнь жил в Корее, видел множество красивых моделей и артистов, но интерес вызвал именно Мин Юнги — обычный парень, живущий в Швейцарии в маленьком городке Гриндельвальд и работает простым лыжным инструктором. Но вся соль в том, что Мин Юнги далеко не обычный. Хосок фотограф, художник, он все видит по-своему. Простые люди в пасмурном небе не найдут ничего привлекательного, а Чон всегда находит. Еще со школы, сидя за партой возле окна, он подолгу мог наблюдать за быстрым течением серых облаков, несколько оттенков которых словно размешали в палитре и размазывают мокрой кистью по холсту. Хосок видел в этом нечто красивое, необычное, волшебное. Словно кто-то очень большой сидит высоко над небом и выражает все свои чувства на небесном полотне, и если ему было очень плохо, он добавлял как можно больше серого, больше разбавлял водой, которая в конечном счете пропитывала собой весь холст и срывалась грязными каплями на поверхность земли. Проще сказать — начинался дождь, а если эта была холодна зима — снег. И во внешне ничем не примечательном Мин Юнги Хосока тоже что-то цепляет. Чон заметил, как инструктор смотрел на его камеру. И он только спустя ночь раздумий понял, что во взгляде плескалась голая заинтересованность и чистой воды выбившийся из-под камней родник когда-то погребенных любви и мечты. Хосок этот взгляд ни с каким другим не спутает, потому что очень давно сам точно так же смотрел на купленную аппаратуру, служащую ему уже как три года. Юнги бы узнать получше, и тогда Хосок сможет отыскать палитру, соответствующую только этому парню с серебристыми волосами, и нарисовать прекрасную картинку с ярким голубым небосводом, который пока затянут грузными серыми облаками, прямо как сейчас за окном. Хосок вешает себе на шею свою камеру и покидает домик. Он собирается первым делом пойти в ресторанчик и поинтересоваться у Лю, где живет Юнги, ведь они с Мином вчера так и не договорились, куда пойдут. Хосок заходит в уже знакомый ресторан и сразу же направляется к барной стойке, за которой стоит девушка с волосами цвета бургундия. — Доброе утро, Любовь, — улыбается Хосок, а Лю, закончив прибирать свое рабочее место, поднимает взгляд на Чона. — Доброе утро, Чон Хосок, — так же тепло отвечает бармен и смотрит за спину Хосока. — Ты без Лиоба Эк? — спрашивает Лю, приподняв одну бровь. — Без кого? — искренне не понимает Чон. — Ты не знаешь второе имя нашего Мин Юнги? — удивляется Лю, смотря на Хосока своими большими серыми глазами. — У него есть второе имя? — А как же, посмотри на мой бейджик, чудо, — указывает Лю на свой фартук с бейджиком, где аккуратными английскими буквами выведено «Лова». — Это же ведь стандарты, Чон Хосок, если бы я жила в той же самой Америке, у меня бы было другое имя, чтобы окружающим людям было легче произносить его. — Я все это прекрасно знаю, — говорит Хосок, закусывая нижнюю покрасневшую губу. Он чувствует себя самым настоящим глупцом. Во всяком случае, именно так он сейчас выглядит в глазах Лю. — Просто для меня это было неожиданно. Юнги мне ничего про свое второе имя не говорил. — Странно, — задумчиво тянет Лю, почесывая свой подбородок. — Обычно он представляется как Лиоба Эк. Наверное, он сразу понял, что ты кореец, вот и почувствовал себя в своей тарелке и забылся. — В смысле «почувствовал себя в своей тарелке»? — Ты чего пришел-то? — игнорирует вопрос Лю. Хосок сразу же отступает, понимая, что эта девушка не ответит. Если кто и должен ему рассказать про Юнги, то это сам Мин. — Не могла бы сказать, где живет Юнги? Мы с ними вчера так и не смогли мирно разойтись и даже не обговорили, куда пойдем сегодня. — Эх, бедный Лиоба, — вздыхает бармен и достает из кармана фартука листочек с ручкой и пишет на нем адрес. — Ты насколько хоть приехал? — между делом интересуется она. — На месяц, — отвечает Хосок и, приняв листок, говорит «спасибо» и покидает помещение. — Сочувствую тебе, сахарочек, не выспаться тебе теперь за этот месяц даже в выходные дни, — уже себе говорит Лю, бросая взгляд на свои наручные часы, которые показывают только полдевятого утра. Городок только начинает просыпаться, а блеклое солнце скрывается за темными тучами, лишая землю доли тепла. Сувенирные лавки и кафешки потихоньку открываются, готовые к новому потоку туристов. По пути Хосок спрашивает у местных, где находится дом, адрес которого у него написан на листке. Некоторые попадаются очень вредные и в ответ на просьбу Чона только хмыкают, бросают что-то на швейцарском и продолжают заниматься своими делами. Хосок не понимает такую реакцию, но старается на этом не зацикливаться — люди разные бывают. Пройдя еще пару метров, он видит женщину средних лет, открывающую лавку с елками, подойдя к ней, Хосок интересуется местом нахождения нужного ему дома, и она с радостью все подробно объясняет Чону, который, поклонившись, идет уже в точно известное ему направление. Хосок в очередной раз поражается масштабу Альпийских гор. Из-за того, что Гриндельвальд стоит у подножия отвесного северного склона Эйгера, который обнимают хмурые облака, создается ощущение, что с вершин вот-вот сорвется тяжелый снег, усыпая массивной лавиной городок. Такая внезапная устрашающая мысль заставляет Хосока передернуться, но он не перестает восхищаться красотой, созданной самой природой. Хосок добирается до двухэтажного коттеджа примерно за полчаса. Небольшой дом с гаражом стоит совершенно один на заваленной снегом возвышенности. В нескольких метрах от входа — такое же одинокое голое дерево, ветви которого укутаны теплыми хлопьями снежинок. Прямо возле двери в коттедж припаркована черная Toyota, которая так же усыпана снегом. Хосок тихо присвистывает, весьма удивленный хоромами Мин Юнги, который явно живет не бедно. Чон, недолго думая, подходит к входной двери и стучит в нее несколько раз, после чего следует тишина. Постояв около минуты, Хосок порывается постучать во второй раз, но тут дверь открывается, показывая ему сонного и лохматого Мин Юнги с синими мешками под глазами и в тон им синяку на правой скуле. В ногах Юнги вертится белый кот, жалобно смотрящий на хозяина и орущий дурниной, вероятно прося еды. С каждой пройденной секундой, сознание Юнги медленно начинает осознавать, кто именно решил навестить его в такую рань, а вместе с тем и меняется взгляд, возвращая простое равнодушие. — Утро доброе, Юнги, — говорит Хосок, а его губы растягиваются в дружелюбной улыбке. — Для кого как, Чон Хосок, — после сна и без того хриплый голос Юнги приобрел глубокие нотки, и кажется чертовски сексуальным, пуская по телу Хосока табун мурашек. — Тебе жить надоело, ты в девять часов меня будишь? — Конечно, нет, — отвечает Чон и смотрит на не умолкающий комок шерсти, который Юнги поднимает на руки и начинает гладить по голове, из-за чего животное перестает орать, начиная громко мурлыкать, подставляясь под ласки хозяина. А Хосок, как завороженный, не может отвести взгляд: белоснежный кот, без единого грязного пятнышка чуть ли не сливается с алебастровой кожей Юнги. Она кажется Чону белее мрамора, белее вылепленных скульптур. Даже у выбеленных моделей кожа по сравнению с юнгиевой кажется совершенно обычной. А Юнги стоит перед Хосоком без грамма косметики. Живой, все с тем же хмурым взглядом и потрескавшимися губами. Чон не успевает себя одернуть и облизывает свои пересохшие губы. — Просто, мы с тобой вчера не договорились, во сколько встречаемся, где и куда пойдем... — И поэтому ты решил самолично прийти ко мне домой? — перебивает Юнги, сдувая с лица мешающие пряди. — Ладно, раз пришел, проходи, а то замерзнешь и умрешь прямо под моей дверью, — едко говорит и проходит вглубь дома в сторону кухни. Хосок проходит в теплое помещение, не может сдержаться и осматривается, подмечая, что, как и снаружи, так и внутри коттедж выглядит очень уютно. Да, у Мин Юнги определенно есть вкус в обустройстве дома, доски которого изнутри выкрашены в белый. Хосок разувается, снимает верхнюю одежду, оставляя на шее камеру и через несколько шагов попадает уже в небольшую кухню из светлой породы дерева в стиле прованс, где стоят сделанные из такого же материала стол и два стула, что создает очень уютную и домашнюю атмосферу. Хосоку кажется, будь сейчас на небе солнышко, это помещение налилось бы теплым светом золотистых лучей, проникших через не закрытое жалюзи окно, вид из которого открывается прямо на Альпы. Хосок топчется возле стола и наблюдает, как Юнги, собрав серебристые пряди в хвостик, наполняет кормом пустую миску, к которой кот тут же прилипает. Юнги, словно Хосока тут вообще нет, достает из навесного шкафчика молотый кофе, который насыпает в турку и заливает водой из холодильника, ставя на включенную конфорку. Юнги опирается на тумбочку и смотрит на Хосока, ожидая, когда будет готов кофе. — Чего стоишь столбом? Присаживайся, дорогой гость. Сейчас найду слабительное, подсыплю тебе в кофе и посмотрю, куда ты пойдешь, — Юнги достает сладкие булочки, раскладывая их на прозрачной тарелке, пока Хосок, нервно сглотнув, садится за стол. Чон не знает, шутит Юнги или нет, но одно он знает точно — ни к кофе, ни к булочкам он в этом доме не прикоснется. Мало ли. Он бы не хотел весь день просидеть в туалете, вместо того, чтобы отправиться на вершину Юнгфрауйох, как планировал. Юнги снимает турку с плиты и разливает кофе по двум кружкам: одна — белая, с изображением мордочки кота и надписью «Best cat dad ever», заставляющая Хосока выпустить тихий смешок, а вторая — прозрачная, которую Юнги ставит напротив Чона, вместе с сахарницей и булочками. Хосок к своей кружке не прикасается, наблюдает, как Мин чайной ложечкой насыпает в свой кофе ровно три ложки сахара, без горочки и начинает размешивать. Чон не может сдержать улыбку и позволяет кончикам губ подняться немного вверх. Юнги такой домашний, в этой клетчатой голубой пижаме, с лохматыми волосами, прядки которых выскакивают из-под резинки, вот только синяк на пол лица все портит. Но если его не брать во внимание, то эта белоснежная кожа просто прекрасна, без изъянов, даже родинок нет — чистый лист, на котором Хосок может вывести мокрой кистью небесно-голубые узоры. Юнги словно сам сахар. Прозрачный, хрустальный, ему даже лучи солнца не нужны, чтобы красиво играть блеском, а энергию для этого он находит в приторном кофе и посыпанных сахаром булочках. Сладкий Мин Юнги. — Ты всегда так завтракаешь? — вдруг спрашивает Хосок, чтобы заглушить свои мысли, постепенно стекающие не в то русло, когда Юнги откусывает небольшой кусок сахарной булки и запивает его кофе. — Как? Булками и кофе? — спрашивает Юнги, поднимая на Чона глаза из-под серебряной челки. — Да, — сразу отвечает, очень довольный тем, что с Юнги получается завести разговор. Будь его темой банальные булки и кофе. — Нет, просто вчера по пути домой я купил себе булки. Да и вообще, не люблю много есть. Да, Вэй? — уже обращается к белому коту Юнги, беря его на руки и начинает чесать за ушком. После этих слов, Хосок подмечает излишнюю худобу Мина, или он просто накручивает себя. Не важно, но Хосок только сейчас отмечает, что человек, сидящий напротив, похож на самого настоящего дистрофика, телосложение которого под толстым слоем одежды казалось весьма нормальным. И тут Чон ужасается. Он ведь всем прикладом налетел на этого... этого, у него даже слов нет. Только одному Богу известно, каким чудным образом Мин Юнги не переломал себе кости под весом Хосока, который будет выглядеть относительно крупнее, если сейчас встанет рядом с эти шибздиком, ниже его на полголовы. И как Юнги с таким телосложением стал лыжным инструктором? Или, как обычно говорят, «не суди книжку по обложке»? Тогда Хосок хочет прочитать эту книгу, запомнить каждую сцену в главах, чтобы отложилось в самой корке подсознания. Мин Юнги первый, к кому Чон питает такие странные чувства. Они кажутся такими запретными, далеко неправильными. Хотя, он живет в двадцать первом веке, его не должны волновать такие мелочи, касательные влечения к человеку своего же пола. В жизни бывают куда серьезнее проблемы. Да, ночь долгих размышлений принесла Хосоку плоды. — Его зовут Вэй? — спрашивает Чон. — Ага, — довольно тянет и подставляет свое лицо коту, который сразу же начинает тереться о нос хозяина. Хосок только сейчас обращает свое внимание на цвет глаз кота — голубые, с синими жилками — точно шторм на море. Чон никогда не видел такую красоту, даже на просторах интернета. Необычный кот, сошедший со страниц сказки, как сам Гриндельвальд, этот домик и человек, который со всей любовью чешет пузику своему домашнему животному, откровенно получающему удовольствие от рук хозяина. Сейчас Юнги Хосоку кажется таким милым. Он не выпускает свои острые коготки, расплывается в довольной улыбке, уделяя все свое внимание только Вэйю, громко урчащему на его коленях. Кажется, только рядом с этим котом Юнги может быть открытым и таким уязвимым — читай не хочу. И Хосок боится, что перейди они с Юнги порог этого дома, тот снова вооружится колючками, включит пофигиста, которого не сможешь разговорить, пока сам не захочет что-то сказать. — Красивое имя, — Хосок подпирает свою голову кулаком, продолжая наблюдать за взаимодействием снежного кота и «ледяного» принца. Юнги поднимает голову на собеседника, в глаза заглядывает, но в следующую секунду отворачивается, скрывая свою слабую улыбку в шерсти кота. Но Хосок все замечает, не перестает улыбаться и все-таки делает глоток вкусного терпкого кофе.

***

— Это первый и последний раз, когда я иду тебе на уступки, Чон Хосок, — ставит в известность сидящего возле окна Хосока, чуть и не прилипшего к нему, Юнги. Они сидят в поезде, который через несколько часов привезет их на вершину Юнгфрауйох. Надоедливый туристишка настаивал, чтобы сегодня они съездили именно туда. Юнги стойко отказывал, упирался, говорил, что сегодня пасмурный день и в такую погоду он на гору ехать не собирается, поэтому Хосок силком потащил сопротивляющегося инструктора, который понял, что этот туристишка не отстанет. — И все-таки, я не понимаю, какая тебе разница, в какой день мы поедем на эту чертову гору? У тебя график что ли на дни расписан и ты по нему все выполняешь? — грозно смотрит на совершенно не обращающего на него никакого внимания Хосока, увлеченного видом за окном и, тихо фыркнув, достает свой телефон и утыкается в него. Приезжают они к двенадцати часам дня. Энергичный Чон Хосок сразу же убегает куда-то вперед, чуть ли не расталкивая других людей. Юнги лениво перебирает ноги, вертится вокруг себя, любуясь горными красотами. Хоть Юнги и живет в Швейцарии всю свою жизнь, но у него никогда не было возможности поехать на Юнгфрауйох из-за того, что учился, а потом и работал. Просто не было времени. А прилетел Чон Хосок и... Нет, в этом совершенно нет ничего хорошего. Юнги грустно вздыхает, потому что мечтал свозить сюда свою мать, которая уже больше половины жизни как живет в четырех стенах. Ей бы здесь точно понравилось, думает Юнги и высматривает среди людей нужную ему макушку, которая, пока Мин был в своих мыслях, уже достаточно далеко убежала. — Ребенок, ей-богу, — закатывает глаза Юнги и, сильнее натянув на голову капюшон, идет к щелкающему все подряд Хосоку. Серые тучи сгущаются все больше и больше, плотно накладываясь друг на друга, слоем за слоем, делаясь все темнее. Хосок буквально весь светится, выделяясь среди кучки этих однотонных людей. Даже маленькие дети так не радуются, как этот туристишка. Юнги останавливается от него в паре шагов. Хосок стоит к нему боком, держит в своих красных руках камеру, подносит ее к лицу, чтобы найти кадр и делает очередной красивый снимок. Юнги, словно загипнотизированный, не может оторваться от разглядывания курносого носа. Он такой ровный, идеальный, похож на горку, на который Юнги бы прокатился... «Что за извращенные мысли?» — Мин стряхивает наваждение, закусывают сухую нижнюю губу и отворачивается, чтобы скрыть наливающий щеки румянец. Хосок, опустив камеру, смотрит на прикрывающегося мехом Юнги. — Ты чего? — спрашивает Хосок, дергая инструктора за рукав. — Ничего, — тихо отвечает, но не поворачивается. — У тебя что-то болит? — не отстает. — Тебе трудно находиться так высоко? — Нет, — уже более раздраженно говорит, скидывая с себя чужую руку. И это служит Хосоку предупредительным звоночком. — Ладно, только, не хмурься так, выглядишь черней этих тучек, — последнее, что говорит и идет дальше. Юнги немного убирает мех с лица и смотрит на удаляющуюся фигуру, а после поднимает голову к небу. И правда — черное. Юнги тенью следует за Хосоком, но на лице того больше не играет солнечная улыбка. — Обиделся, что ли? — под нос себе говорит Мин, смотря на спину Чона. Юнги не знает, почему его так тревожит настроение Хосока, почему внутри поселилось колкое чувство вины, что он свой привычной к посторонним людям грубостью испортил этому туристишке день, который тот, возможно, планировал провести только с положительными эмоциями. Юнги не должен ни в чем винить себя. Это карма, точно она. Вот только Хосок Юнги испортил не один день, а целый месяц. Чон-то вернется домой и продолжит работать, пока Мин будет добиваться уважения в свою сторону. Снова. Чон Хосок будет по-прежнему получать нормальный доход, пока Мин Юнги будет пытаться уговорить Антони вернуть прежнюю зарплату. Чон Хосок приехал просто отдохнуть, повеселиться, добавить в свою жизнь новые краски и воспоминания, а страницу Мин Юнги он заляпал цветами темной палитры, прямо как небо над головой, олицетворяющее настроение инструктора на ближайшее время. Внезапно начинает свистеть холодный ветер, который с каждой секундой набирает свою скорость, резко становится еще темнее, а после, Юнги чувствует, как на его лицо крупными хлопьями падают снежинки. Их много, они беснуются, кружатся, подгоняемые ветром, который резким порывом сшибает Юнги с ног. Тот больно падает на не успевшую пройти задницу и тихо скулит от боли, но почти сразу чувствует, как его поднимают за подмышки и прижимают за талию. — Ты как? — взволнованно спрашивает Хосок, пытаясь взглянуть Юнги в лицо. — Нормально, — хрипит Юнги, придерживает одной рукой капюшон, а второй пытается снять чужую ладонь с себя, но та не поддается, хватку усиливает, ближе прижимает. Юнги поднимает злой взгляд на Хосока и теряется, врезаясь в темные глаза, наполненные строгой решительностью. — Я помогу. Не стоит храбриться. Я знаю, что тебе больно, поэтому тебе придется молча принять мою помощь, даже если ты этого не хочешь, — его голос отчетливо слышен сквозь громкий свист ветра и крики других людей, помогающим друг другу добраться до ближайших помещений и переждать бурю. Юнги не отрывается от созерцания кофейных глаз, где помимо холодности, присущих белой зиме, присутствует еле различимая теплота его любимого кофе, скрываемая Хосоком. А может, и не скрываемая. У Юнги подкашиваются ноги, но сильная хватка на талии не дает соприкоснуться с холодной землей и утонуть в ледяных сугробах. Он выравнивается, снова поднимает взгляд на Хосока, но тот уже смотрит прямо вперед, ищет место для укрытия. Все люди уже давно разбежались, и среди этого хаоса остались лишь они вдвоем. Мех на куртке Юнги стал белым от крупных снежинок, не перестающих падать. Руки окоченели, перчаток или варежек с собой нет, так как он не любит их носить, предпочитая чувствовать холод на кончиках пальцев. Юнги тоже осматривается, стараясь высмотреть сквозь толстую снежную стену хоть какой-то просвет. И видит. Видит еле заметную подсвеченную вывеску с названием кафе. Он вытягивает руку, указывая пальцем, чтобы Хосок увидел. И он тоже видит. Ничего уже не чувствующей рукой удобней перехватывает Юнги и твердой походкой направляется на свет. Снежинки, как на зло, летят прямо в глаза, размазывая и без того ужасный горизонт. Хосок забыл про камеру, стремительно намокшую от крупных хлопьев. Забыл, что верная спутница его жизни может испортиться. Потому что у него в руках впервые оказывается кто-то ценнее служащей несколько лет аппаратуры. У него в руках живой человек. У него в руках Мин Юнги, который еле перебирает замерзшими ногами и такими же руками держится за его предплечье. Все остальное теряет свое значение. Хосок бы никогда не подумал, что за какие-то пару дней сможет так сильно привязаться к какому-то конкретному человеку. Но, похоже, Мин Юнги особенный. Да, точно, особенный — ледяной принц, заблудший в чужую страну и адаптировавшийся в ней, нашедший свое место. Хосок хочет знать больше, как долго Юнги и почему именно здесь живет. Но чтобы ему это узнать, он должен довести этого хилого инструктора до кафешки, которая уже совсем близко, напоить горячим кофе и согреть в своих объятьях. Второе только по желанию Юнги. Они вваливаются в заполненное людьми помещение, полностью засыпанные снегом, находят последний свободный столик возле окна и, заняв его, смотрят на непроглядную тьму за окном, а ведь на улице только день. Юнги снимает капюшон и растирает свои белые ладони. Хосок наклоняется ближе к нему, берет его ладони в свои и начинает активно их растирать и опалять горячим дыханием. У Юнги нет сил, чтобы возмутиться, у него зуб на зуб не попадает и трясется нижняя губа от холода. Он смотрит на их сплетенные руки мутным взглядом из-под ресниц и тоже начинает создавать трение, чтобы согреть и Хосока. Чон поднимает на него голову и замирает. Снежинки, приземлившиеся на пышные ресницы, которые сейчас хрустально-белые, более объемные, смотрятся нереально волшебно в сочетании с мраморной кожей. Словно так и должно быть, словно белый и есть природный цвет Юнги. Словно он и правда не из мира сего. К их столику подходит официантка и Хосок, несмотря на кусачие цены, заказывает две чашки латте. — Терпеть не могу латте, — более нормальным голосом старается выговорить Юнги, что у него получается с большим трудом. — Там будет много сахара, — говорит Хосок, не переставая растирать грубую кожу. — В жопу себе его и засунь, — стучит зубами и отворачивается к окну, вырывая свои руки из чужого плена. Хосок не возражает, немного погрел — уже хорошо. Он только сейчас вспоминает про камеру и, тихо вскрикнув, принимается ее проверять, судорожно нажимая на кнопку включения— ничего. Хосок надеется, что она просто села, не выдержала холода. Вот только окончательно он сможет успокоиться, когда вернется в свой домик, зарядит ее и, нажав на кнопку включения, снова может фотографировать красивые места. Хосок, выпустив отчаянный вздох, опускает камеру и принимается рассматривать пока самого красивого человека, которого он когда-либо видел, ресницы которого уже стали привычно черными. Юнги бы моделью быть, обложки модных журналов собой украшать, а не инструктором лыжным работать. Теперь, Хосоку еще больше интересно, почему Юнги, имея такую внешность, тело и кожу стал... простым инструктором? Тут что-то не складывается, либо Чон уже просто начинает забывать, что не все люди с прекрасной внешностью стремятся покорять шоу-бизнес. Мин Юнги непростой и вместе с тем и полон загадок. Официантка приносит заказ, Хосок сразу же расплачивается. К черту эти мысли, у него впереди еще целая ночь. Хосок берет в руки горячую кружку и делает маленький глоток, слизывая пенку с верхней губы. Он видит, как Юнги косится на кружку и эта глупая игра заставляет Чона тихо усмехнуться. — Возьми. Хотя бы просто подержи ее, руки согреешь, — с внезапной нежностью, без ехидства, просит Хосок и следит, как Юнги вынимает из-под стола руки, берет шесть пакетиков сахара, которые сразу направляются в кружку, на которую Мин смотрел на протяжении всего процесса и размешивает все ложкой, после чего делает глоток горячего напитка. — Ну вот, а ты мне тут спектакли еще устраиваешь, сахарочек, — не успевает поймать последнее вылетевшее слово, за что получает метающий в него огненные заряды взгляд Юнги. — Не смей меня так называть, туристишка, — делает акцент на последнем слове Юнги и, отвернувшись, продолжает пить кофе. Хосок прикусывает язык и до самого конца бури они сидят в кафе в полной тишине, сопровождаемой разговорами других людей. Они гуляют еще около часа, ничего не говорят друг другу, любуются блеском снега, на который ложатся лучи выбравшегося из-за ушедших туч солнышка, и каждый думает о своем: Хосок, что поддался соблазну и не удержал язык за зубами. Юнги, что напрасно согласился сюда ехать, испортив весь день, и как теперь отомстить Чону, неприязнь к которому стала еще больше. До деревушки они также доезжают в полной тишине, наблюдая, как уже закатное солнце скрывается за белыми массивными горами, окрашивая небо в малиновые, оранжевые и желтые тона. Когда они приезжают в город, на улицу опускается ночь. Хосок снова следует за Юнги, смотря на ссутуленную спину и боится сказать слово, громко вдохнуть, иначе нарушит и без того на волоске витающее напряжение между ними, которому вот-вот придет конец. Юнги как пороховая бочка, Хосок всем своим телом чувствует его злость, да кажется, только дурак ее не почувствует или самоубийца, специально подошедший слишком близко и поднесший спичку к фитилю. Хосок ни к кому из перечисленных типов не относится, поэтому не спрашивает, зачем им в заполненный в выходной день знакомый ресторанчик и молча занимает свое место за барной стойкой рядом с Юнги. — Мне как обычно, Лю, — даже не здоровается Юнги. Лю ничего не спрашивает, сразу понимает, что парень не в настроении, поэтому, просто кивает и делает две кружки пива, заранее зная, что Хосок тоже будет. — Юнги, — все-таки, пытается начать Хосок, но ему и слова не дают вставить. — Завали, — резко, четко, не желая ничего слышать. Сегодня Юнги просто хочет напиться, поэтому за пивом закажет, что покрепче. — Я тебя ненавижу. Мало того, что ты повез меня на чертовы горы в ужасную погоду, где я ушиб свою задницу, которая после вчерашнего еще не прошла, так еще и «сахарочком» назвал. Ты кто вообще такой? Задрал, Боже, где я согрешил, что ты послал на мою голову этого? — обращается к потолку Юнги, по старой схеме снимает капюшон и шапку и завязывает хвостик на затылке, а Хосок зачесывает пятерней свои каштановые пряди, при этом испытывая дежавю и отвращение к самому себе. Лю смеряет Хосока осуждающим взглядом, прекрасно слыша весь разговор, и ставит две кружки пива перед мужчинами. Хосок ловит ее взгляд своим и чувствует себя еще большим ничтожеством. Он делает глоток пива, старается вникнуть в текст песни, тихо играющей на фоне, но ни слова не понимает. — Юнги, — не оставляет попыток Хосок. Смотрит на Юнги, рядом с которым стоят уже пустая кружка пива и две еще чего-то. Хосок хмурится, когда Лю ставит перед Юнги еще одну кружку, хочет отнять, но бармен пересекает его, останавливает строгим взглядом и так же твердо говорит: — Оставь его, пускай напьется, ему легче станет. Ты и так уже постарался, Чон Хосок. Хосок поджимает губы, допивает пиво и просит себе то же самое, что и у Юнги: если уж и напиваться, то вдвоем. Он Юнги не оставит. Лю, опять же, просто кивает. Проходит час, спокойная до этого музыка сменяется на более активную, большая часть посетителей в выходной день решила напиться и сейчас в голос запевают и танцуют под Eins Zwei Polizei. Юнги и Хосок уже давно пьяные в зюзю, улыбаются, как глупые и травят шутки, совершенно забыв, что вообще-то находятся в ссоре. Лю тихо с них посмеивается, выполняя другие заказы и немного успокаивается, что пусть даже и так, Юнги чувствует себя хорошо. — Слушай, Мин Юнги, давно хотел спросить. Почему ты носишь такую дурацкую шапку с помпоном? — заплетающимся голосом спрашивает Хосок, подпирая свою тяжелую голову кулаком. Юнги хмурится. Его красное из-за прилично выпитого количества алкоголя лицо собирается в кучку и выглядит забавно. — Что ты сказал про мою шапку, ушлепок? — нечленораздельно бурчит Юнги и краем уха улавливает тихий смех, принадлежащий Лю и вместе с Хосоком поворачиваются к бармену, которая почувствовав на себе пару глаз, перестает хихикать, но улыбку с лица не убирает. — Какое забавное слово — «ушлепок», — растягивает гласные Лю и, закончив с очередным заказом, посвящает себя полностью Хосоку и Юнги. — А ему больше никакое другое слово не подойдет, — медленно говорит Юнги, за что получает слабый удар в плечо от обиженно надувшего губы Хосока. — А нечего мою шапку дурацкой называть! Лю снова хихикает и решает взять всю ситуацию в свои руки. — Это очень давний и таки смешной случай, — начинает бармен и внимательно следит за мигом напрягшимся Юнги и навострившим свои уши Хосоком. — Лю, — серьезно предупреждает Юнги, но его умело игнорируют. — Юнги не всегда носил такие шапки, с самого первого дня нашего знакомства он носил бини, — она слышит тяжелый вздох, принадлежащий Юнги, который бросил затеют останавливать уже начавшую разговор девушку и просто молча слушает вместе с Чон Хосоком. — До тех пор, пока к нам в ресторанчик не зашел один пьяный мужчина, — она облокачивается на стойку, смотря то на вылупившего свои глаза, как маленького ребенка Хосока, то на не выражающего никакого интереса к разговору Юнги. — Как мы хорошо знаем, у пьяных людей с дикцией все очень плохо, а этот мужчина, заметив нашего Лиоба и его шапку, решил сделать ему комплимент. Знаешь, какой? — интересуется она у Чона, получив в ответ отрицательный кивок, а от Юнги ничего не понимающий взгляд, потому что туристишка даже не поинтересовался, кто такой Лиоба. Лю, словно прочитав вопрос, быстро шепчет «он в курсе» и снова возвращает свое внимание ожидающему Хосоку, оставив пораженного таким заявлением Юнги с расширенными глазами. — Предательница, — обиженно тянет Юнги, рассматривая блестящие в свете люстр стаканчики с алкоголем и икает. Лю лишь закатывает глаза и продолжает разговор: — Бини по-английски будет звучать как «beanie»... — Мне не настолько мозги отшибло, я помню, — перебивает Чон, за что получает укоризненный взгляд от Лю и замолкает. — Так вот, — откашливается она. — Он крикнул на весь ресторан вместо «Hey man, nice beanie» красноречивое «Hey man, nice penis», — Лю выдерживает паузу, ожидая реакцию собеседника, которую в следующую секунду получает. Хосок взрывается диким смехом на весь ресторан, но, из-за громкой музыки, он не привлекает к себе внимание других посетителей. Рядом сидящий Юнги словно и не здесь вовсе. Он подпирает кулаком свою щеку и болезненно морщится — синяк на скуле не дает о себе забыть. — Так вот, оказывается, в чем дело, — вытерев выступившие в уголках глаз слезинки и, отсмеявшись, говорит Хосок. — Просто из-за того, что какой-то там пьяный мужик вместо «бини» сказал «пенис», ты теперь носишь детские шапочки? — спрашивает, кивая на шапку, лежащую на коленях инструктора. — Да когда же ты уже замолчишь? — вопит Юнги, положив голову на барную стойку. — Лиоба просто решил больше не рисковать, и, во избежание неловких ситуаций, уже как три года носит такие шапочки. И ничего они не детские, очень даже милые, — вступается Лю, поглаживая серебряную шевелюру Юнги. — Да тут уже не знаешь, что носить. Может, и вовсе без шапки ходить? — пьяно рассуждает Юнги, поднимая грустный взгляд на бармена. — Не слушай его, сахарочек. И вообще, никого, кроме меня, конечно, не слушай. Я тебе врать никогда не буду, а без шапки зимой ходить не позволю, — уверяет его Лю и, убрав руку, снова идет выполнять работу, которую никто не отменял. — Вы очень близки, — констатирует факт Хосок, который до этого молча наблюдал за взаимодействиями этой парочки, не решаясь что-либо сказать. — Да ладно? — хрипло посмеивается Юнги, поворачиваясь к Чону. — Так заметно? — Очень, — кивает Хосок и от чего-то внутри поселяется такое странное чувство, колющее в области грудины, там где точно сердце находится. Хосок тяжко вздыхает, выпячивая свою нижнюю губу и в очередной раз за день любуется ровными чертами лицами. Даже пьяный Юнги, похожий на спелый томат, выглядит донельзя очаровательно. Его обаятельность никуда не делась, и Хосок непроизвольно начинает задумываться, что тот нетрезвый мужчина и вовсе не перепутал слова. «Черт», — он смаргивает пьяные мысли, удивляясь, как он вообще посмел о таком подумать. О Юнги. И тут Хосок понимает, что он совершенно ничего не знает про этого парня. Они знакомы два дня, за которые ни капельки не сблизились. Если так пойдет и дальше, то план Хосока по заведению дружбы с Мин Юнги пойдет коту под хвост. Нет, так не пойдет, Хосок не привык сдаваться на полпути, бросать то, что уже начал делать. Не в его это стиле. Он выведет на разговор этого холодного парня, заручится его дружбой и узнает поверхностную историю его жизни. Потому что Хосоку еще никогда никто не был так сильно интересен, и он будет самым настоящим глупцом, если проигнорирует свой интерес. — Вы с Лю?... — зачем-то хочет спросить Хосок. — Встречаемся? — вскидывает бровь Юнги, на что получает слабый кивок. Он тихо прыскает, в то время, как Хосок пилит его немым замешательством в глазах, совершенно не понимая, что такого смешного сказа. — Нет, никогда, — сам не знает, зачем так старается объясниться Юнги. Просто хочется, чтобы Чон Хосок не позволял себе о таком думать и представлять чего лишнего. — Она мне как старшая сестра. Так было, есть и будет. Эй, ты чего так напрягся? Тебя так сильно это волновало? — спрашивает Юнги, заметив, как пальцы собеседника теребят подол парки. — С чего бы? — отдергивает свои руки Хосок и кладет их на стойку, а сам чувствует, как внутри облегчение от услышанного разливается. И правда, с чего это его так сильно волновала личная жизнь Юнги? Они ведь еще даже не друзья. «Друзья». Хосоку даже от этого слова смешно становится и он тихо хмыкает себе под нос. — Вот и мне интересно, потому что тебя это волновать не должно, от слова совсем, — как отрезал, говорит и отворачивается. Хосок этот жест понимает как окончание диалога и больше не пристает с расспросами. Шумная песня снова сменяется медленной и спокойной. На этот раз из колонок льется приятный голос Сии, исполняющей Snowman. Расслабленный Хосок чувствует возле себя копошение и видит, как Юнги одевается и покидает ресторанчик. Хосок не теряется, кое-как застегивает куртку и быстро срывается с места, нагоняя Юнги, который даже не попрощался с Лю, растерянным взглядом провожающей парней, виновато закусывая нижнюю губу, раздосадованно думая, каким образом заиграла эта песня, которую она самолично удалила из плейлиста ресторанчика, только бы не теребить старые раны Юнги. — Юнги, — окликивает парня Хосок, который никак не реагирует. — Юнги, — повторяет Чон и окольцовывает пальцами тонкое запястье, разворачивая к себе, но Юнги резко выдергивает свою руку из чужого плена, зло стреляет взглядом и, так и ничего не ответив, разворачивается и идет уже в известном Хосоку направлении. Хосок в пяти шагах от Юнги, медленно следует за ним, боясь оставлять его одного в таком состоянии. Холодный воздух мигом отрезвляет, выветривая весь алкоголь. У Юнги походка твердая, уверенная, он точно знает, куда идет, но Хосок не понимает, почему. Почему Юнги вдруг резко встал и ушел? Что его так сильно разозлило? И Чону впервые кажется, что на этот раз причиной такого поведения инструктора стал не он. Они приходят на уже знакомую Хосоку возвышенность, Юнги резко плюхается на снег и тихо шипит, больно приземлившись на больную задницу. Хосок стоит поодаль, не решаясь сесть рядом, и просто наблюдает. — Ну и чего ты за мной хвостиком ходишь? — нарушает минутную тишину Юнги, разглядывая заснеженные горы. В его голосе присутствуют стальные трезвые нотки, заставляя и без того немного замерзающего Хосока дернуться от их холода. — Тебе что ли больше некуда пойти? — оборачивается через плечо, прямо в глаза смотрит, и Хосок в них впервые видит что-то инородное, помимо гнева. В них боли океан волнуется, грозится накрыть своей волной, на дно потащить, с собой забрать, если взгляд не отведет. Хосок не отводит, не боится, любопытство его точно сгубит. Мин Юнги совершенно не умеет скрывать свои чувства, тревожащие все внутри, и Хосок находит в этой черте такого холодного парня что-то нечто прекрасное и индивидуальное, хотя в мире полным-полно таких людей. Но, как было сказано уже множество раз — Мин Юнги не такой, как все. Его голос сейчас звучит так вымотано, наполненным отчаянием, что Хосоку самому становится плохо. «Тебе что ли больше некуда пойти?» — отдается эхом в голове, а Хосок никогда не сможет ответить, что все дороги в этом городе его приведут только к Юнги. Хосок подходит ближе, садится рядом с Юнги, все это время не смея отвести глаз от личного океана. Сегодня облака вновь не касаются небосклона, давая возможность любоваться звездными узорами. Но Хосоку плевать, совершенно плевать на эти далекие клубы газа, когда рядом с ним сидит потухшая от чужой руки ледяная звезда, огонек в глазах который когда-то очень давно озарял все вокруг своим светом. Волшебный Мин Юнги. Юнги первым отводит взгляд, понимая, что не дождется ответа на свой вопрос, поэтому устремляет взор в бескрайнее черное небо. От часом ранее выпитого алкоголя и следа не осталось. Голова полностью пуста, а на душе снова волны о тяжелые скалы бьются, пуская вибрации боли по телу. Возможно, Юнги банально нужно утолить жажду вопроса, волнующего его много лет, или же ему просто хочется немного приоткрыться Чон Хосоку, поэтому, на этот вечер забывает сегодняшний инцидент и произносит тихо: — Расскажи мне, какое небо в Корее. Хосок кидает на него удивленный взгляд, но решает не переспрашивать, чтобы не заставить парня вернуть просьбу обратно. Неужели, Юнги ни разу не был в Корее? Но это грустное осознание накрывает другое, теплое — Мин Юнги впервые решает завести разговор. Нормальный. Хосок тоже обращает свое внимание к небу и начинает: — В Корее я был только в Пусане и в Сеуле, но даже эти два города отличаются друг от друга, — он засовывает руки в карманы парки и кладет голову на свои колени. — В Сеуле не видно желтых и белых крапинок из-за высоток и постоянно витающих выхлопных газов с пылью. По этой причине я и не люблю столицу, хоть родился и живу там, — хмыкает он и ложится на снег, раскинув руки. Рядом слышится характерный звук и Хосоку даже поворачиваться не надо, чтобы понять, что Юнги сделал то же самое. — А вот Пусан, — прикрывает он глаза, вспоминая пляж Хэундэ, куда любил часто приходить и любоваться ночным небом, пока временно жил в Пусане. Юнги поворачивает голову к собеседнику, внимательно того слушая, засматриваясь на красивый профиль. Хосока интересно слушать. Он говорит ровно, приятно, не спешит, пару секунд молчит, прежде чем выдать предложение, его мягкий баритон ласкает слух Юнги, который постепенно перестает вникать в суть разговора и просто наслаждается тягучим, словно мед голосом. — В Пусане небо совсем другое. — Но ведь там же тоже есть высотки, разве нет? — решает подхватить Юнги. Хосок поворачивается к нему и сразу же видит нахмуренный взгляд, и издает тихий смешок. — Что? — не понимает Юнги. — Да, ты прав, в Пусане тоже есть высотки, но и пляжей там достаточно, которых нет в том же Сеуле, — улыбается Хосок и снова смотрит на черное полотнище. — Именно там природа жива, натуральна, из-за этого и небо совсем другое, — выдыхает он и прослеживает путь вздымающегося пара, растворяющегося во тьме. — А здесь? — Что? — спрашивает, не поворачиваясь. — Здесь... Какое небо? — совсем тихо. Молчание растягивается на долгие минуты, из-за чего Юнги уже начинает нервничать, покусывая свои сухие губы. Но он не переспрашивает, ничего не делает, только ждет терпеливо, как маленький ребенок Санту с подарком в Рождественскую ночь. Почему-то так важно услышать ответ, словно от этого зависит вся его толком не прожитая жизнь. Словно потеряет что-то важное. Потеряет себя. В этом черном океане с заблудшими кораблями, не сумевшими найти выход из бескрайних вод, оставив свой свет во мгле ночной, в надежде, что увидят, что спасут. Не спасут. Потому что как бы близко не казались эти сигнальные огни, лететь до них несколько тысяч космических лет. Потому что как бы близко сейчас не лежал Чон Хосок, Мин Юнги до него не дотянуться. А он все ждет. Ждет такой необходимый ответ, как глоток свежего воздуха, как каплю воды в страшную засуху. Иначе утонет и даже свет за собой, уж как несколько лет потухший, не оставит. — Волшебное, — раздается спустя долгие три минуты. И этот ответ Юнги больше, чем устраивает. Он понемногу расслабляется, глубоко морозный воздух вдыхает, совсем не ожидая продолжения. — Как и это место с его жителями. Юнги поворачивает в сторону Хосока голову и замирает. В глаза смотрит. В душу самую. Лицо спокойное, мускулы расслаблены, а веки совсем немного прикрыты. Между ними всего тридцать сантиметров, а в жестокой реальности тысячи километров. Но на лице Хосока появляется искренняя улыбка, а Юнги... Юнги оказался не в силах ей противостоять.