Leben und lieben

«Ледяной Принц, я прилетел в эту страну, в этот город, потому что это была мечта детства. Воспоминания о Гриндельвальде с каждым годом становились все тускней, а каждодневный пересмотр фотографий не мог передать то, что я хотел бы почувствовать. С шести лет во мне горел огонь рвения, стремления, помогающий двигаться вперед, не останавливаться, только чтобы добиться мечты. Я тебе не рассказывал, но мои знакомые смеялись надо мной, считали, что это и не мечта вовсе. Но я никогда их не слушал. Для меня все, что они говорили, было пустым звуком. У меня была цель и я строго двигался к ней. Я не мог позволить кому-то отнять ее у меня, когда была проделана уже достаточно большая работа. Не мог ее бросить. Для меня это было что-то нереальное. Мне казалось, если я остановлюсь, то потеряю что-то важное, потеряю часть себя. Поэтому я продолжал работать. Потому что знал, что все мои труды окупятся. Вслед за этой мечтой, у меня появилась новая, ты уже знаешь — открыть собственную художественную галерею. И я стал трудиться еще больше. Когда мое начальство решило отправить меня в отпуск в Швейцарию, я долго не мог поверить, что это правда. Потому что моя мечта детства наконец-то сбывалась. Потому что все, что я делал, было не зря. Сложно описать испытываемые мной эмоции в тот самый момент, когда моя нога ступила на эту землю. Я прилетел сюда, чтобы отдохнуть от городской суеты, найти вдохновение, а нашел тебя. Такого прекрасного, что мне не хватает слов, чтобы мог выразить все то, что чувствую. Я прилетал с мыслью, что одна моя мечта сбылась, а улетаю с осознанием, что, кажется, нет. Потому что моей мечтой оказался ты, Мин Юнги. Я бы никогда не мог подумать, что за какой-то месяц можно так сильно полюбить человека, привязаться к нему, чувствовать рядом с ним себя на своем месте. До тебя я никогда не испытывал ничего подобного. Чтобы понять все чувства к тебе, мне понадобилось очень много времени, и я прошу прощения, что сказал тебе о них только сегодня ночью. Лиоба. Оно же означает «любовь», верно? Твоя мама оказалась и правда прекрасным человеком, раз наградила своего сына таким красивым именем. Ты же знаешь, что оно красивое? И так идеально подходит тебе. Потому что ты и есть любовь, Юнги. Возможно, ты бы тут со мной поспорил. Подумал бы, что это за чушь, ведь любовь, это не что-то материальное, ее нельзя потрогать. Не буду врать, тут я с тобой полностью солидарен, но давай посмотрим немного под иным углом. Любовь, это такое сильное, но вместе с тем и хрупкое чувство, не подвластное никаким объяснениям. У каждого свое определение любви, но скольких людей я встречал, каждый говорил, что это нечто волшебное. Сильное-хрупкое и волшебное, понимаешь? У тебя тоже есть мечта, ты тоже к ней шел, но ты оказался слишком хрупким, чтобы идти против мамы. Ты оказался таким сильным, что перестал бороться за свою мечту, лишь бы не расстраивать единственного любимого человека. Это ли не любовь? Но ты, опять же, не смог перестать слушать других людей, слова которых и сподвигли тебя стать «обычным». Потерять свое волшебство. Твоя болезнь — твоя особенность, но окружение решило все иначе, а ты и поверил, глупый Принц. В этом мире нет подходящего слова, способного описать всю твою красоту. Я пишу это письмо и смотрю на твое умиротворенное лицо с такими ровными чертами. Интересно, как выглядишь ты — настоящий? Полностью. Без этих серебристых волос, черных ресниц, глаз и бровей. Наверное, окажешься и правда Принцем. Письмо получается немного сумбурным, да? Прости, я ничего не могу поделать, рядом с тобой мои мысли разбегаются. Ледяной Принц, с горячим сердцем. Именно таким я тебя вижу. Потому что несмотря на все трудности, выпавшие на твои плечи, твое сердце продолжает пылать. Продолжает любить. Мне больно это писать, но когда ты проснешься, меня уже не будет рядом. Завтра наступит новый день. Новый год. Новое начало. Ты сможешь наконец-то заниматься тем, чем так долго мечтал. Но у меня есть маленькая просьба. Давай, когда я прилечу в следующем году, я встречу не хмурого лыжного инструктора с крашеными волосами, ресницами и бровями. Давай, я встречу прекрасного художника с белоснежными, почти прозрачными волосами, бровями, ресницами, с глазами цвета звезд? Давай, ты пообещаешь мне, что полюбишь себя, Юнги? Такого, какой ты есть на самом деле. Сделаешь это? Не ради меня. Ради себя. А я буду снова работать, но только не для того, чтобы вернуться в эту страну. Я буду работать, чтобы вернуться к тебе. Ведь ты — моя Любовь. Такая сильная-хрупкая и волшебная. И ты определенно стоишь того, чтобы еще один год неустанно трудиться. Когда прочитаешь это письмо, сходи к Лю и в домик, где я жил. Мне жаль, что я прощаюсь с тобой таким способом, жаль, что столько всего еще не успел сказать. Спасибо тебе за эту ночь, Юнги. Спасибо, что стал первым, с кем я испытал такое чувство, как любовь. Не симпатию, интерес, влюбленность, а любовь. Это огромная разница. Я не прошу, чтобы ты ждал меня, потому что понимаю, что за этот год у тебя может появиться тот, с кем ты будешь испытывать то же самое, что и я с тобой. Я желаю тебе счастья, Мин Юнги. А если же, ты все таки дождешься меня, то я, опять же, буду тебе безмерно благодарен. Только, не забудь мою просьбу. Я люблю тебя, Юнги. Ты же знаешь это? Чон Хосок.» Юнги мертвой хваткой двумя руками держится за руль, стараясь сосредоточить все свое внимание на дороге, но это получается, отнюдь, не совсем хорошо. Взгляд непроизвольно цепляется за брелок, болтающийся на зеркале заднего вида, нервируя еще больше, под правой ладонью, вместе с кожаной обивкой руля Юнги сжимает ненавистное письмо, оставленное Чон Хосоком. Чертов эгоист, который не соизволил даже сообщить о своем отъезде и попрощался самым ужасным способом из всех, которые только возможны в этом бренном мире. Когда Юнги проснулся и не обнаружил под боком Хосока, то в сердце сразу же змеей закралось неприятное беспокойство. А потом он увидел на тумбочке аккуратно лежащий листок бумаги. Юнги не стал умываться, не стал предупреждать мать об отъезде. Он быстро надел первую попавшуюся одежду, тапки, и так и побежал в машину, без куртки и шапки. У Юнги мелко дрожат руки, но он не уверен, из-за чего именно. Возможно, из-за ненависти, а может — страха. Страха, что не успеет. Юнги не хочет так прощаться. Он не может так. Он же ведь так и не сказал Хосоку, что тоже любит его. Не сказал, что будет ждать. Как он будет жить этот год, зная, что где-то на другом конце света есть человек, думающий, что у него, Юнги, появился кто-то другой? Он же сожрет себя от этой пугающей неизвестности. Сердце бешено колотится, а Юнги не хочет думать, что точно так же оно колотилось сегодня ночью. Что теперь оно колотится не из-за всепоглощающей любви и наслаждения, а животного страха. На часах девять утра, Юнги уже около часа продолжает давить на педаль газа. Он не чувствует своей правой ноги, но его это и не волнует. Он почти доехал до аэропорта, Юнги должен успеть, он даже мысли не допускает, что Хосок, возможно, давно улетел. Что-то внутри подсказывает, что он еще здесь, в этой стране. Юнги резко тормозит возле аэропорта, видит идущий на посадку самолет, и тут же срывается к дверям здания, сжимая в кулаке письмо Хосока. В тапки засыпается снег, ноги начинают мерзнуть, как и руки, а потом, и все тело. Юнги быстро проходит фейсконтроль, игнорирует удивленные взгляды случайных лиц, и быстро оглядывается, пытаясь найти нужное. Находит. Бежит со всех ног, чуть ли не падает, но успевает ухватиться за стул, выравнивается и врезается точно в спину Хосока. — Да кем ты себя возомнил?! — кричит на все здание Юнги, привлекая внимание зевак. Хосок оборачивается на до боли знакомый голос, который рассчитывал услышать еще совсем не скоро. Он смотрит на растрепанные волосы Юнги, домашнюю одежду, мокрые тапки. Юнги только проснулся, и сразу же приехал сюда, хотя, мог и не успеть. Внутри снова поднимается ураган чувств, который Хосок все утро старался унять. Хосок проснулся очень рано, чтобы написать письмо, успеть приехать в Гриндельвальд, собрать одежду и попрощаться с Лю. И он никак не надеялся увидеть Юнги. Такого родного, крупно дрожащего, с пылающим огнем в зрачках. — Принц... — хочет начать он, потому что сам невольно мерзнет от одного вида такого Юнги. — Хватит! Молчи! Ты уже все сказал в этом клочке бумаги, позволь теперь высказаться мне, — в его голосе столько злости, столько эмоций, что у Хосока сердце сжимается, улавливая в этих нотках дрожь. Юнги врезается ему кулаком в грудь, тем самым, где пальцы до побеления костяшек письмо сжимают. — Ты собрался улететь, ничего мне не сказав. Да как так можно? Ты мог меня разбудить, я бы тебя отвез, мы бы попрощались, как нормальные, современные люди, а не так! — он смотри прямо в глаза, говоря все это. Хосок не может отвести взгляд от этих прекрасных глаз, где прямо сейчас звезды взрываются. Он видит, как они начинают блестеть от собирающейся влаги, видит, как Юнги пытается ее сморгнуть, чтобы не казаться слабым. Хосок накрывает его дрожащий кулак своими руками. Гладит большими пальцами, пытаясь успокоить и... улыбается. — Почему ты улыбаешься? Весело тебе, значит? Садист? Нравится, когда люди страдают? Гребаный туристишка! — Хосок наклоняется к нему, и накрывает дрожащие губы своими. Юнги замирает, немного расслабляется, свободной рукой обнимает Хосока за шею, притягивая ближе. Потому что Юнги опять холодно, а согреть его может только Хосок. Зеваки вокруг удивляются, кто-то брезгливо морщится и спешит покинуть это место, а кто-то уводит смущенные взгляды и продолжают ждать свой самолет. Хосок отрывается от холодных губ, нежно трется о нос Юнги своим и стирает большим пальцем скатившуюся одинокую слезу по белой щеке. Юнги открывает свои немного покрасневшие глаза и снова смотрит на Хосока, продолжающего улыбаться уголками губ. — Глупый Лиоба, я думал, что больше не услышу от тебя это прозвище, — ласково говорит он, стирая очередную слезу. — Это ты глупый, ты, — протестует Юнги, тыкая в грудь Хосока указательным пальцем. — Как ты можешь писать такие письма, такие вещи? — спрашивает он, поднимая кулак с письмом. — Слушай меня, слушай и запоминай. Я люблю тебя, Чон Хосок, — говорит он, и замечает, что во взгляде Хосока что-то меняется. — Люблю и больше не буду этого скрывать. Возможно, я не так хорош в словах, но я могу показать всю свою любовь в действиях. Я показываю это сейчас, показывал вчера, позавчера! Я не умею намекать, и сам намеков не понимаю, но я люблю тебя, и хочу, чтобы ты это знал. Хочу, чтобы ты вернулся ко мне, потому что я буду ждать тебя. Потому что ты не просто моя любовь, ты — моя первая, единственная и последняя любовь, Чон Хосок! Ты сделал то, что не мог никто другой, ты подарил мне цель! Понимаешь? — он путается в словах, его речь сбитая из-за нервов, но Хосок слушает его внимательно, игнорирует голос диктора, повторно сообщающего посадку на рейс. Он успеет, время еще есть, сейчас он хочет подольше послушать этот голос, посмотреть в эти глаза и касаться этой немного грубоватой кожи. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя, Юнги, — он прижимает его к себе, зарывается пальцами в немного отросшие за этот месяц волосы и успакаивающе перебирает пряди. — Люблю и не хочу, чтобы ты плакал. — Юнги обнимает его в ответ. Все продолжает сдерживаться, смаргивает редкие слезы, даже сейчас сильным хочет казаться, хоть и понимает, что и не обязательно. С Хосоком можно быть слабым. — Именно поэтому я так и попрощался, чтобы сейчас ты не стоял в такой одежде, и не глотал слезы, — со всей искренностью в голосе говорит. Но это не единственная причина. Сейчас, обнимая Юнги, держа его в своих руках, отпустить его кажется чем-то нереальным. Как и боялся Хосок. Весь его план сделать прощание менее болезненным оказался бесполезным. Кто же знал, что Юнги так рано встанет, лишит себя возможности подольше понежиться в кроватке и помчится в аэропорт, а не поедет к Лю и Мэйлин, как было сказано в письме. Упрямец. — Ты эгоист. — Я знаю, — кивает Хосок, целует в макушку и прижимает ближе подрагивающее тело. — Но это все ради тебя. Юнги закусывает нижнюю губу и нервно теребит свитер Хосока. Хочется еще вставить пару словечек, еще отчитать, как нашкодившего ребенка, но он понимает, что в этом нет никакого смысла. Ничего не изменится. Хосок все равно улетит. И от одной этой мысли уже трудно дышать. Юнги делает глубокий вдох, ближе к теплу льнет, носом в шею утыкается, вслушивается в быстрый ритм чужого сердца и прикрывает глаза. Больше они ничего не говорят. Стоят до тех пор, пока Хосок не понимает, что ему пора. Он отстраняет от себя Юнги, забирает за его ухо порядку, таким влюбленным взглядом разглядывает его лицо, ниже спускается и на не скрытых тканью рубашки ключицах задерживается, где виднеется часть татуировки. Хосок тихо цокает, застегивает на последнюю верхнюю пуговицу мятую рубашку Юнги, скрывая то, что никто больше не должен видеть. Окидывает еще раз его одежду взглядом и снимает с себя парку, надевая ее на Юнги. — Ты чего делаешь? — спрашивает Юнги, удивленные взглядом наблюдая за тем, как Хосок застегивает на нем молнию своей куртки. — Чтобы ты не замерз, — отвечает он и поправляет капюшон, чтобы Юнги было теплее. — Я не замерзну, у меня машина, а вот ты... — ему не дают договорить, заткнув нежным поцелуем. — Хосок, — выдыхает он, когда его выпускают из плена губ. — Не переживай за меня, — просит, гладя его щеку. — Я люблю тебя. — Я тоже, — сдается Юнги и немного сутулится. — Я вернусь, — обещает Хосок, смотря в глаза. — Я буду ждать. И это все, что нужно было услышать Хосоку. Три слова, но вселяющие столько сил, столько надежды, что Хосок теперь просто не может не приехать снова. Он целует его напоследок, берет свою сумку и уходит, чувствуя на себе один единственный взгляд любимых глаз. И только одному Хосоку известно, каких усилий ему стоило не обернуться, чтобы еще немного полюбоваться своей Любовью. Так правильней. Так будет легче. Они не прощаются. Теперь улетать не страшно. Появился тот, кто будет ждать. — Ты обещал, — шепчет сам себе Юнги, быстрым движением стирает еще одну слезу и быстро покидает здание, продолжая сжимать в кулаке письмо. Ничего не закончилось.

***

Первым делом Юнги едет домой. В свой родной дом. Его ждет взволнованная Софи, которая проснулась только полчаса назад и, поняв, что находится дома одна, почувствовала неладное. Юнги ничего не говорит. Он молча заходит в дом, снимает верхнюю одежду и сразу направляется в гостиную, где садится на пол возле дивана и обнимает колени Софи, положив на них голову. Софи ничего не спрашивает и Юнги ей благодарен. Она не глупая, ей не составляет никакого труда понять, в чем дело и почему ее сын такой подавленный. Дело определенно в Чон Хосоке, а уж подробности она узнает потом, когда Юнги станет лучше. Софи зарывается своими тонкими пальцами в волосы сына и начинает нежно массировать его кожу головы. Ее напрягает состояние Юнги, плечи которого начинают содрогаться в беззвучном плаче. Последний раз она утешала сына девятнадцать лет назад, когда от них ушел отец. Все остальное время Юнги вел себя сдержанно, отстраненно, она и не помнит, чтобы он снова плакал. Возможно, сдерживался, а может, просто не показывал, плача по ночам, как и сама Софи. Она не знает. Но так же понимает, что помимо напряжения, испытывает облегчение. Пускай поплачет. Пускай выпустит все, что держал. Только бы ему стало легче. А Юнги не легче. Он стискивает зубы, сдерживает всхлипы и только крепче обнимает мать, единственного сейчас человека, который сможет помочь, сможет поддержать и Юнги надеется, что не отвернется, узнав причину его слез. Поэтому он и молчит. Хочет немножко продлить этот момент тепла, заботы, почувствовать родные пальцы в волосах, с нежностью перебирающие пряди. Потому что у него впереди целый год одиночества и холода. Двенадцать месяцев без того, кто за минимальный срок стал кем-то больше, чем приятель, друг. Стал любимым. Это осознание со всей силы бьет по голове, разрывая на части и если Юнги не выпустит это все в виде слез, то просто взорвется, разлетится на мелкие ошметки, оставляя лишь кровавые пятна, доказывающие, что когда-то это нечто было человеком. Юнги думал, что разучился плакать, думал, что все плохое уже давно прошло, а оказалось, это был только разогрев. Тренировка, чтобы сейчас он не сидел и не загибался от тупой боли внутри. Но жизнь его не до конца подготовила. Слишком рано нанесла новый удар. И чересчур подло, ударив точно в сердце, лишая опоры, выбивая весь воздух из груди. Прохладные пальцы в волосах, как напоминание о том, что он все еще живет, дышит, функционирует. Юнги с опухшими глазами поворачивается к матери, на лице которой застыла еле заметная треснутая улыбка. Он гулко сглатывает, закусывает губу и тихо воет, уткнувшись носом в ноги Софи. Это невыносимо. Неужели, в мире есть люди, которые живут с этим чувством вывернутых органов наизнанку? Когда глотка сжимается, не позволяя и вдоха сделать? Когда становится настолько холодно, что хочется просто свернуться калачиком, забиться в угол и смиренно ждать, как уличный щенок на морозе, что его кто-то да подберет. Соль в том, что Юнги подбирали. Он смог пожить в тепле. А теперь у него только воспоминание и единственное, что ему остается, это снова ждать. Как Хатико, но с другим концом. Юнги дождется. Он будет жить дальше, займется любимым делом, начнет работать без продыха, чаще станет навещать мать, сделает все, лишь бы этот год не шел мучительно долго. Всхлипы постепенно стихают, тело перестает мелко дрожать. Кожу неприятно стягивает из-за подсохших дорожек слез, а глаза немного прикрыты. Юнги делает глубокий вдох, смотрит на мать уставшим серым взглядом, но улыбается. — Тебе легче? — спрашивает Софи, накрыв щеку сына своей ладонью. Юнги кивает, потому что на ответ у него банально нет сил. — Любовь? — снова спрашивает, без какого-либо упрека в голосе. Спокойно, медленно. Юнги не отвечает, только глаза отводит. — Можешь не отвечать, Лиоба, — говорит она, поглаживая нежную кожу. — Любовь, — теперь утверждает. — Только из-за нее может быть так больно. Но мне нужно знать больше, чтобы помочь тебе, сынок. Юнги тянет пару секунд, прежде чем выдать все с самого их знакомства с Хосоком и до конца. В глазах Софи нет презрения или отвращения. Там сплошное понимание и сострадание. Она переживает за единственного сына, как за саму себя, даже больше. — Я очень рада, что смогла стать для тебя тем, с кем ты можешь поделиться своими переживаниями, — говорит она, а теперь очередь Юнги ее внимательно слушать. — Я не осуждаю тебя, Лиоба. Как только ты перешел порог этого дома с тем молодым человеком, мне уже было все понятно. Как вы смотрели друг на друга, да только слепой это не увидит, а дурак не поймет. Юнги чувствует, как с каждым словом матери становится чуточку легче дышать. Его приняли. Его все еще любят. Ему помогают. — Я благодарна Чон Хосоку, который появился в твоей жизни и обустроился в твоем сердце. Это же прекрасно, Лиоба. Когда ты пришел с таким убитым взглядом, я подумала, что случилось что-то страшное, — она находит своими руками руки Юнги и сжимает их. — Но это лишь очередное препятствие, сынок. Тебя никто не бросил, тебя продолжают любить и хотят, чтобы ты сделал то же самое. Чтобы ты полюбил себя, — она смотрит в глаза, старается держаться ровно, ибо мать, но Юнги отчетливо слышит дрожь в ее голосе. Он сжимает ее ладони в ответ, кивает и говорит: — Я понял, мама. Я и сам не знаю, почему разревелся, просто... — Стало страшно? — договаривают за него. — И холодно. Софи улыбается и притягивает сына к себе ближе, заключая в объятия. — Холод не длится вечно, Лиоба. Всегда наступает весна. Юнги прекрасно знает такие очевидные вещи, но из уст матери они звучат по-другому. Они вселяют надежду. Теперь Юнги с ней жить год. Другого не дано.

***

Исповедовавшись матери, Юнги умывается, приводит себя в более живой вид и едет в Гриндельвальд. Все-таки, Хосок бы не стал просить его заехать к Лю и Мэйлин без весомой на то причины. Первым делом Юнги заходит в ресторанчик, здоровается с Лю и сразу переходит к делу. Бармен без лишних слов отдает ему маленький листочек, оставленный Чоном и возвращается к своей работе. Юнги благодарит ее и, решив, что развернет записку дома, сразу идет к домику, где жил Хосок. — Лиоба! Сколько лет, сколько зим? — радостно встречает его Мэйлин. — Не так уж и много, — улыбается Юнги. — Чон Хосок случайно не должен был что-то передать мне через тебя? — Случайно, должен, — кивает она. — Подожди, я сейчас принесу. Она приходит меньше чем через минуту и протягивает ему небольшой конверт. — Я не разворачивала его, так что не переживай. Хорошего дня, Лиоба. — Спасибо. И тебе, Мэйлин. Придя домой, Юнги раскладывает все на кухонном столе и смотрит пару минут. Должно быть, это что-то важное, раз Хосок попросил забрать. Странное предчувствие не покидает Юнги, а подсознание подбрасывает различные варианты, что там может быть. Юнги мужается и сначала открывает маленькую бумажку, где аккуратным почерком Хосока написан его инстаграм и номер телефона. Надежда внутри Юнги все сильнее разжигается. Хосок уехал не с концами. Он оставил свои контакты, А это значит, что они смогут поддерживать связь. Юнги сразу же забивает себе номер телефона Чона, понимая, что не позвонит. Слишком дорого. А вот в директ он вполне себе может написать. Юнги быстро находит аккаунт Хосока, но набирать сообщение не спешит. Он пролистывает вниз его страничку и сдерживает изумленный вздох. Работы Хосока такие красивые, хотя, это слово недостаточно описывает всю необычность его картин, в каждой из которых скрыт определенный посыл, понятный далеко не всем. Но Юнги понимает. Он останавливается на одной картине, особо привлекшей его внимание и долго ее рассматривает. На ней изображено бескрайнее изумрудное поле, а в центре — высокое дерево. Его пышные зеленые ветви тянутся к лучам солнца, свет которых падает прямо на макушку дерева. В этом самом дереве Юнги почему-то видит себя. Один-одинешенький и тоже тянется к свету. К своей мечте. Точно. Он не знает, какой смысл вложил в эту картину, но Юнги думается, что он понял все правильно. Сейчас он лишь маленькое семечко, но если он начнет работать, то уже скоро из него вырастет роскошное растение. Даже несмотря на то, что рядом никого не будет.

февраль

Сразу после праздников Юнги возвращается на работу. Ему удается нормально поговорить с Антони и он снова получает прежнюю зарплату. Все выходные Юнги проводит в Изельтвальде у матери, где остались прекрасные воспоминания — в собственном доме внезапно становится холодно и даже Вэй не спасает. В гостиной все еще стоит елка, которую они наряжали с Хосоком и Юнги просто не хватает сил, чтобы разобрать ее. Это воспоминание, которого он не хочет лишаться. В комнате в конверте на тумбочке лежат скетчи карандашом. Те самые, что передала Мэйлин. Юнги их все до единого изучил, каждую линию, черточку. Никогда еще он с таким интересом он не рассматривал рисунки. Наверное, потому что на них был изображен сам Юнги. Глазами Хосока. На это он готов был смотреть хоть вечность. Тогда он осознал, что впервые любовался собой. В коридоре на вешалке висит парка темно-зеленого цвета. Хосока. С того самого дня Юнги ее больше не носил. Он старается меньше времени быть в одиночестве и в будние дни часто зависает у Лю. Они просто разговаривают, Юнги больше не заказывает пиво. Домой приходит вечером, оставляет Вэйю еду на день и идет на работу, а потом проходится по всем местам, где они были с Хосоком. Готовясь ко сну, уже по привычке просматривает конкретную страницу инстаграма на обновления, все никак не решаясь написать сообщение. И так каждый день, пока не наступают выходные и он не едет к Софи, с которой подолгу сидит на набережной и просто молчит до тех пор, пока она не замерзает.

май

Юнги начинает заниматься экскурсионной деятельностью, но уже не так активно, как прошлые года. Вместе с тем он находит время для рисования, работая над осуществлением своей мечты. Его теперь белокурые волосы, без каких-либо примесей немного отросли, почти доставая до плеча и во время работы с красками он спокойно собирает их в хвостик. Юнги вернул натуральный цвет ресниц и бровей и не носит линзы, чему Софи несказанно рада. Он начал переписываться с Хосоком, но из-за большой разницы в часовых поясах это выходит с трудом. Когда Юнги просыпается и собирается на работу, Хосок в это время уже горбатится. Но, тем не менее, они отвечают на сообщения друг друга в любое свободное время. У них просто не остается другого выхода — без общения будет совсем тяжко.

сентябрь

В один из поздних вечеров Юнги заканчивает работу над своей очередной картиной. Это уже одиннадцатая за пять месяцев. Он мог бы нарисовать и больше, вот только основную работу никто не отменял. Когда-нибудь, он бросит ее. Но не сейчас. Ему нужно нарисовать еще несколько картин, чтобы он был точно уверен, что в случае чего сможет себя обеспечить. Укладываясь спать, Юнги снова просматривает страничку Хосока и немного привстает с кровати, увидев обновления. Новая работа. Юнги нажимает на фотографию и приближает ее, разглядывая и застывает в растерянности. «Ice Prince», — гласит название. Картина выполнена в синих, голубых тонах и единственный в ней яркий огненный элемент — сердце, что бьется в груди человека, изображенного на ней. В груди Юнги, который прижимает к себе Вэйя и задумчиво смотрит куда-то в даль, хоть и четко лица не видно. — Вэй, ты у меня звезда интернета, — говорит Юнги рядом сидящему коту и улыбается, читая восторженные комментарии под постом. Он и не удивлен, что всем нравится. Конечно, Это же Чон Хосок. Вот только, Юнги никак не ожидал, что тот нарисует его. И от этого так тепло становится. Он тянется к тумбочке, где рядом с конвертом лежит помятое письмо и снова вчитывается в строчки. «Ледяной Принц, с горячим сердцем. Именно таким я тебя вижу. Потому что несмотря на все трудности, выпавшие на твои плечи, твое сердце продолжает пылать. Продолжает любить.» Юнги закусывает нижнюю губу и одним махом стирает побежавшую по щеке слезу. Скрыть улыбку никак не получается и он утыкается лицом в подушку и начинает в нее кричать на эмоциях, пугая Вэйя. Всю ночь он не спит, продолжая разглядывать собственный размытый портрет, пока в ногах лежит кот, разделяя радость хозяина.

декабрь

У Мин Юнги официально выходной день. Сегодня, тридцать первого декабря. За этот год он нарисовал более двадцати картин, продал не менее пяти и наконец-то бросил свою старую работу, полностью посвящая себя рисованию. Уже со вчерашнего вечера внутри поселилась навязчивая тревожность. Они с Хосоком не переписывались уже около двух дней и это навевает на неприятные мысли, которые Юнги пытается отогнать, рисуя позирующего ему Вэйя. — Ну, Вэй, не сиди с такой кислой миной, — просит Юнги, молящим взглядом смотря на кота, но тот просто вздергивает хвостом и спрыгивает с подоконника, направляясь на кухню. Юнги вздыхает и, отложив карандаш, смотрит на свои картины, расставленные по всей комнате. Сплошные пейзажи, но все совершенно разные. В прошлом месяце Юнги удалось съездить в столицу, где он нарисовал как раз один, ставший любимым и с которым уже сегодня вечером придется попрощаться. Сначала Юнги не хотел его продавать, решив оставить себе на память, да и в принципе ему понравилась цветовая гамма, но по пути домой он встретил молодого парня, который сказал, что в декабре уезжает из Швейцарии и будет скучать по Берну. Юнги не знает, что ему тогда ударило в голову, но он предложил парню купить у него картину, чтобы и у того остались воспоминания о родной стране. Они обсудили мелочи по поводу цены и договорились на вечер тридцать первого декабря. Юнги последний раз оглядывает свою любимую работу и пакует ее в пищевую пленку и плотную бумагу, чтобы по пути она не повредилась. Сколько бы Юнги не продал картин, каждый раз с ними все равно будет трудно прощаться. Это же не просто холсты, разукрашенные акварелью. Это его чувства, эмоции. Это все то, что он испытывал на протяжении всего процесса рисования. Но становится легче, стоит представить, что его труды заставляют людей улыбаться, чувствовать умиротворение. Он заканчивает с упаковкой и, глубоко вздохнув, убирает картину в сторону и еще несколько секунд бездумно на нее смотрит, пока его не приводит в чувства стук в дверь. И напряжение снова входит в свои права. Он не ждет гостей. Юнги хмурится, поправляет свой низкий хвостик и спускается в прихожую. Проходит мимо елки, которая стоит уже как год, находит глазами Вэйя, не отрывающегося от еды и открывает дверь, застывая. Не верит, не моргает, дышать боится. — С Днем Рождения, Лиоба, — с широкой улыбкой на губах говорит Хосок, держа в руках целлофановый пакет. А Юнги все молчит. Разглядывает его, и все воспоминания лавиной накрывают. Вроде только вчера виделись, а не год назад. Вроде не было этого долгого расставания, слезных ночей и воев в подушку. Юнги глаза от ветра щиплет, но он не моргает, все никак не верится, думается, моргнет и все исчезнет. Хосока не будет. Но Юнги моргает, а Хосок все стоит, улыбается, пакет держит. — Почему не написал, что приедешь? — тихо-тихо спрашивает, так жалко себя чувствует, и его это не волнует. Хосок здесь. — Я думал, ты следишь за моими соцсетями и в курсе, что у меня сегодня в Берне художественная выставка. Юнги его, кажется, вообще не слушает. Куда уж там. Он бессовестно рассматривает чужое лицо, а когда ниже спускается, его будто током прошибает, когда не видит на Хосоке куртки. Он резким движением затягивает его в дом и закрывает за собой дверь. — Почему без куртки? На улице же мороз! Заболеть хочешь? Ты же только приехал, — отчитывает, как маленького ребенка. Хосок только улыбается, притягивает его за талию ближе и затягивает в нежный поцелуй. Он так сильно скучал, так жаждал снова коснуться этих губ. Юнги за этот год сильно изменился, его прекрасные белокурые волосы достают до плеча и собраны в аккуратный хвостик. Когда Хосок отстраняется от губ, заглядывает в любимые звезды, обрамленные пушистыми снежными ресницами. Юнги и до этого был притягательным, а сейчас просто заволакивает своей красотой, топит в блекло-голубой радужке глаз и ей же в чувства приводит. По бледным щекам, как и год назад, опять хрустальные дорожки катятся. Хосок их нежно большими пальцами стирает, лицо ладонями нагревает и своим носом о нос Юнги трется. — Опять кричишь, но хотя бы туристишкой больше не называешь, — со смешком в голосе говорит Хосок, наблюдая за подрагивающими ресницами. — Не плачь, я здесь, я рядом, — успокаивает, крепко обнимает, прижимая за голову к шее. Юнги глубоко дышит, в ответ не слабее окольцовывает талию Чона. Жмется, греется, ледники за год образовавшиеся топит, уже в полной мере осознает, что Хосок рядом. Дышит с ним одним воздухом, пока сердца в унисон бьются, встретившись друг с другом. — Где твоя куртка? — осипшим от немого плача голосом бормочет Юнги в шею. Хосок в очередной раз посмеивается, шелковистые волосы гладит, любуется. — Я же ее тебе оставил, — говорит и смотрит на вешалку, где висит его парка. Еле смешок сдерживает, когда видит, как у Юнги глаза округляются от услышанного. Надумал теперь себе всяких глупостей и опять нервы трепет. — Да не переживай ты, я не нищий, у меня не одна-единственная куртка, просто сюда я приехал без. — Ты совсем головой ударился. — Я толком на улице не был, успокойся. Юнги прикрывает веки, делает несколько размеренных вдохов и смотрит на пакет, который Хосок все еще держит в руках. — Что это? — спрашивает он, поднимая голову на Хосока. Тот загадочно улыбается и, ничего не сказав, разувается и идет на кухню. Юнги убирает его ботинки в сторонку, следует за Хосоком, больше не спрашивает и лишь ждет. Хосок ставит пакет на стол, на который тут же запрыгивает Вэй и чешет кота за ушком. — Открой, — просит Хосок, беря кота на руки, который начинает громко мурлыкать. Юнги недоверчиво косится на Хосока, но подходит ближе к столу и открывает пакет. — Это же... — Пуноппаны, — кивает Хосок, считывая все эмоции на красивом лице. Юнги поднимает на него неверящий взгляд, снова на пакет смотрит и, достав одну рыбку, несмело откусывает небольшой кусок. Медленно жует, не замечает, как губы в улыбке растягиваются, а щеки румянцем наливаются. Хосок помнит. — Спасибо, — смущенно говорит он. — Те? — Да. Мне очень нравится. Будешь чай? Хосок улыбается и соглашается. Они пьют чай с пуноппанами, смеются, делятся всем тем, что произошло за год. Хосок радостно сообщает, что его мечта наконец-то сбылась, Юнги восторженно хлопает в ладоши, поздравляет Чона и сам рассказывает, что его год был не менее продуктивным. И только через эти разговоры в полной мере ощутили, как долго не виделись и безумно скучали. — Поедешь со мной в Берн? — предлагает Хосок, когда Юнги убирает со стола. — Что за глупые вопросы? — Юнги подходит к нему, обнимает, в глаза смотрит. — Конечно, Хосок. Я не видел тебя год и думаешь, что просто так отпущу? — Я люблю тебя, — говорит Хосок со всей нежностью, не отрываясь от блестящих глаз. — Так сильно люблю. Наверное, именно любовь и двигала мной этот год. Ты стал таким другим, Юнги. Ты стал собой и меня это так радует, спасибо тебе. Спасибо, что вернулся, — покрывает лицо мелкими поцелуями, не зная, как еще может выразить свою благодарность. У него получилось. Принц больше не мерзнет. — Я тоже люблю тебя. Спасибо, что вернулся, — шепчет, губами с губами Хосока сталкивается, робко сминает, совсем за год разучился целоваться, даже не догадываясь, как Хосок этому рад. Он ждал его и дождался, Хосоку и жизни не хватит, чтобы отблагодарить за это Юнги. На губах приятная сладость слез счастья и облегчения оседает, душа наконец-то обретает долгожданный покой, два сердца продолжают размеренно биться в унисон, а под тканью футболки на ключицах фраза горит:

Leben und Lieben.