Leben und lieben

За свои двадцать шесть лет, Хосок много чего повидал в этой жизни. Много красивого и необычного: смену времен года, листопад, снегопад, дождь, капли которого красиво переливались в лучах солнца. Звездопад. Метеориты, камни, мусор, что слишком близко пролетали рядом с Землей, не подозревая, что рискуют попасть в атмосферную оболочку и закончить свое бессмысленное существование. Разлетаются на мелкие осколки, разбиваются о земную поверхность, порой унося с собой невинные жизни. Гребаные террористы-смертники. Самоубийцы. Может, им просто надоело скитаться по нескончаемой темноте? Искать смысл? Поэтому и решили все оборвать, закончить, поставить точку. А может, просто впервые увидели что-то настолько красивое, волшебное и невероятное, как Земля и поддались соблазну? Красивое ведь всегда притягивает, в большинстве случаев, оно и убивает. Вот и Хосок, стоит, переваривает одно слово, но с каким значением. Ледяной принц, кто сейчас стоит напротив, в глаза смотрит, топит в темноте своих зрачков, оказался альбиносом. Мин Юнги — причина его бессонных ночей — образ которого каждый вечер рисует Хосок, на что потратил уже почти всю свою бумагу. Не жалеет. Хосок мог догадаться, мог предположить, ведь кожа Юнги настолько белоснежная, что почти прозрачная, но крашеные волосы, черные ресницы, брови и бездна глаз отмели все эти подозрения. Мин Юнги альбинос. У Хосока в голове сплошной кавардак, мысли разбегаются слишком быстро и в разные стороны, и он попросту не успевает ни за одну ухватиться. Мин Юнги оказался взаправду необычным. Он как восьмое чудо света, как самый редкий драгоценный камень, погребенный в недрах скалистых гор. Юнги болен, но Хосоку кажется, что это прекрасная изюминка ледяного принца, придающая ему еще больше шарма. Юнги скрывается под слоем краски, природность глаз за линзами прячет... а линзы ли? Может, радужка его глаз с рождения цвета кофейной гущи и засасывает, как зыбучие пески, с головой, без шанса на спасение. Завтра наступит новый день, с ним свои яркие очертания примут вопросы, ответы на которые знает единственный человек, который смотрит, теребит рукава своей куртки, не зная, куда деть худые пальцы. Ожидает каких-нибудь вопросов от Чона, но тот молчит уже с минуту, смотрит, будто и не на Юнги вовсе, сквозь, парит в своих мыслях, где-то совсем далеко отсюда. Мин стоит и не знает, какие действия предпринять дальше. Чон Хосок удивляет своей реакцией. От его взгляда Юнги некомфортно, в данную минуту он не чувствует себя простым человеком, коим живет уже не один год. Больной Чон Хосок. Художник, фотограф, со своими заскоками. Творческие личности, они все такие. Со своими тараканами в голове. И у Чона они начали активно шевелиться, бегать, перебирать лапками, шептаться. Сейчас от Хосока Юнги даже не знает, что можно ожидать. Но Чон молчит уже вторую минуту, а терпению Юнги приходит конец: — Спокойной ночи, — перспектива сбежать и оставить все на следующий день привлекает его больше, чем еще несколько минут стоять в ожидании чего-то. Юнги привык убегать от объектов, вызывающих в нем неприятные ощущения. Сегодняшний вечер — не исключение. Он не успевает и шагу сделать, как его крепко хватают за руку. Хосока будто током прошибло, когда услышал грудной голос, выдернувший его из цепких лап раздумий. Он сжимает в своих пальцах тонкое запястье сильнее, не перебарщивая, чтобы не сделать больно. Юнги смотрит на него испуганным зверьком, нервно сглатывает, боясь сказать или сделать что-то не то. Позволяет Хосоку взять всю ситуацию под свой контроль. Доверяет. Хосок не заставляет долго себя ждать: он, не проронив ни слова, дергает Мина на себя, одной рукой прижимает к груди, близко, чтобы тело к телу, а другой накрывает холодную щеку, заставляя смотреть на себя. Он быстро бегает взглядом по таким любимым линиям, которые выучил уже наизусть. Торчащие пряди, брови, ресницы, глаза. Хочет разглядеть хоть что-то настоящее. Находит. Останавливается на сухих губах, немного приоткрытых, с ровным контуром, таких бледных, но не менее манящих. «Не пожалею денег и куплю тебе гигиеничку, нечего такие красивые губки портить», — думает Хосок, проводит большим пальцем по гладкой коже, не замечая, как уголки собственных губ немного приподнимаются. Зато Юнги замечает и его это настораживает. Потому что Чон до сих пор молчит, смотрит на него безумным взглядом и молчит, а у Юнги словно язык отмерз и он ничего и сказать толком не может. Хосок стоит рядом, непозволительно близко. От него исходит тепло, его ладонь, покоящаяся на щеке Мина, опаляет нежную кожу, и Юнги кажется, убери он ее, на ней след от ожога останется. Хосок горячий, он согревает, и в голове зарождается ужасное осознание, что Юнги бы и не выбирался из его рук. Вечность бы так стоять, отгородиться от внешнего мира, создать свой, маленький, но такой уютный. Делить тепло на двоих и ни на шаг не отходить. Юнги всю жизнь жил в морозах, сегодня он впервые почувствовал тепло, теперь забыть его будет сложно, а отказаться — невозможно. Хосок заглядывает в леденящую душу глубину черных глаз, где прямо сейчас костры разгораются, ледники Антарктиды тают, уступая пространство рыжему пламени. Это далеко не огонь ненависти, который собой убить все вокруг желает. Этот не обжигает, кожу не воспаляет, не покрывает волдырями. Он постепенно разжигается, трещит, теплом и светом заманивает. И Хосок тянется. Кто он такой, чтобы не тянуться. Предлагают — бери. Языки пламени, что в чужих глазах играются, ласково собой укутывают, нежно кожу лижут, тем самым теплом, которого в студеную зиму не хватает, заряжают. И тут в его голове созревает самый странный вопрос, который никак не подходит под эту ситуацию. Хосок бы и не спрашивал, просто сделал бы, но за эти две недели он стал сильно уважать Юнги, чтобы не считаться с его мнением. Чон облизывает свои пересохшие губы и, смотря прямо в заволакивающую воронку глаз напротив, спрашивает: — Можно я тебя поцелую? Хосок замечает, как у Юнги расширяются глаза, как он теряется, бегая взглядом по смуглому лицу. У Юнги в голове все и одновременно — ничего. Такая «скромная» просьба звучит совершенно дико, но вместе с тем так правильно из уст Хосока. Он произнес это с некой робостью осторожностью, словно боясь напугать. Но он, скорее, ввел в ступор, нежели напугал. Или, может, и напугал. Юнги не знает. Не знает, как реагировать. Потому что с ним такое происходит в первые. Впервые в жизни его хотят поцеловать. Юнги никогда ни с кем не встречался. У него и друзей толком-то не было, о каких поцелуях может идти речь. Но Чон Хосок. Какой же он все-таки кадр. Такие ведь еще поискать надо. И какая ирония, что он так не кстати появился в жизни Юнги. Мин не отрицает — он симпатизирует Хосоку, закрыл на первый и второй день их знакомства глаза, уже практически забыл, какая «веселая» у него начнется жизнь после праздников. Потому что ему хорошо. Впервые за долгое время Юнги чувствует себя по-настоящему хорошо. Улыбка Хосока чарует Юнги, а его смех заразителен. И Юнги жалеет. Жалеет, что потратил эти две недели на глупую ненависть, что зародилась с самого звонка Антони, потребовавшего пойти на работу в выходной день. Ведь Чон Хосок, на самом-то деле, оказался не таким уж ушлепком, коим его окрестил Юнги на второй день их знакомства. Хосок оказался куда более интересным, умным. А Юнги просто ослеп из-за гнева, отказываясь видеть в этом человеке что-то хорошее. И даже несмотря на все колкости, обиды и оскорбления, которыми Юнги осыпал Хосока, Чон просит его поцеловать. Этот туристишка, художник и фотограф в одном лице спрашивает разрешение на то, чтобы украсть у Юнги первый поцелуй. К такому Мин не готовился. Он не рассчитывал, что человеком, который в него влюбится, будет не просто парень, но еще и приезжий. Влюбится. Неужели, Хосок и правда влюбился? Юнги даже интересно, каких образом. Каким образом он так умело перескочил одну напряженную тему, приземлившись на новой? Он ведь даже больше ничего не сказал про болезнь Юнги. «Да что, черт побери, у тебя в голове?», — недоумевает Юнги. Откуда у Чона такое резкое желание поцеловать его? Что за сбой произошел в его голове после слова, сказанного Юнги? Юнги боится. Боится нырять в эту неизвестную бездну событий с головой. Он ведь чертов романтик. Ждал свою первую и единственную любовь, а если не повезет, то всю жизнь проживет один, вместе с Вэйем. Ему совсем скоро двадцать пять и он уже смирился с фактом того, что в этой стране ему семью не завести. Но... черт. Гребаный Чон Хосок, вызывающий в нем странные чувства. Что для него будет значить этот поцелуй? Точка отсчета для появления вдохновения? Или что-то другое? Что? Юнги не хочет быть использованным для чьих-то личных целей. Не Хочет быть просто объектом вдохновения. Хочет быть кем-то больше. Наивный романтик внутри него беснуется. Наивный романтик впервые с кем-то так близко. Наивный романтик впервые видит, чтобы на него смотрели с такой теплотой и обожанием. И он сдается. Пожалеет ведь. Прекрасно это осознает. Больно ведь потом будет. Точно знает. Потому что Чон Хосок не местный, он уедет, забудет все, а Юнги с очередной болью потом справляться. Но Мин это понимает только после, как совсем шепотом, едва слышно, отвечает: — Да. У Хосока губы горячие, как и руки, которыми он обхватывает лицо Юнги. Мин ничего не делает, никак не отвечает, просто прикрывает веки, вверяя все Хосоку, явно умело ласкающему девственные губы Юнги, из мелких ранок которых сочатся маленькие капельки крови. Хосоку кажется, что губы Юнги — самое прекрасное, что он пробовал в своей жизни. И пусть они совсем окоченели от холода, вовсе не мягкие и не обжигают жаром, для Хосока они все равно лучшие. Он старается прижиматься к ним совсем аккуратно, но они оказываются настолько нежными, что все равно пускают кровь. Хосок заботливо слизывает выступившие алые бусины, чувствуя на языке металлический привкус, вперемешку с чем-то сладостно-волшебным. Конечно. Это ведь Юнги, ледяной принц, да еще и альбинос. С ума сойти. Хосок чувствует себя в самой настоящей сказке, а в следующую секунду, кажется, и вовсе с разумом прощается. Потому что Юнги начинает отвечать на поцелуй. Совсем неуверенно, робко и до скручивающегося узла внизу живота Хосока, лениво, медленно, пробуя. Мин боязно накрывает своими ладонями хосоковы, желая получить еще немного тепла, чуточку, потому что неимоверно хорошо. Потому что Юнги хочет согреться, и плевать, что он может сгореть, оставив после себя лишь пепел. Сейчас он просто хочет остановить этот миг и проживать в нем каждый день. Сейчас он просто хочет и дальше получать такое нужное тепло, не имея возможности дать взамен. А Хосоку и не нужно. Внутри него достаточно хвороста, чтобы подкинуть дровишек в костер Юнги. Да он готов все свои поленья собрать и отдать их Юнги. Только бы не тух, не чахнул. Такие, как Юнги, должны сиять, своей улыбкой окружающих радовать, но никак не гаснуть. И Хосок треснет, но за эти две недели зарядит Юнги энергией, чтобы продолжить двигаться к мечте. Чтобы перестал бояться осуждения и принял себя. Он же ведь наверняка из-за глупого общества скрывает свою болезнь. Для всего нужна почва. Стоит подумать, что Мина травили, втаптывали в грязь, просто потому что он не был как все, у Хосока сердце болезненно сжимается. В голове просто не укладывается, как этого ангела можно обидеть, слово злое в его сторону вякнуть. Он в который раз убеждается, что люди — самые жестокие существа, созданные Богом. Юнги, прекрасный Юнги. Ледяной принц, который ни черта не адаптировался в чужой стране. Который, помимо мечты, забыл, кто он есть на самом деле. Все. Решено. С завтрашнего дня он начинает открывать для себя нового Юнги. Настоящего Юнги. Хосок без какой-либо охоты отлипает от чужих губ и упирается своим лбом в лоб Юнги. Чон убирает свои ладони с лица Мина и обнимает его, прижимая теснее, хотя, казалось бы, куда еще теснее. Юнги утыкается своим холодным носом в оголенную шею Хосока, чувствую, как под тонкой кожей пульсирует артерия. Они ничего не говорят, лишь слушают, как свистит прохладный ветер, вздымая ввысь некоторые снежинки. Первым прерывает их идиллию Юнги, у которого начинают замерзать ноги. Он выбирается из объятий Хосока, топчется еще какое-то время, опустив свою голову, словно нашкодивший ребенок, покусывая свои губы, которые еще хранят на себе тепло чужих. Чон делает шаг вперед, аккуратно подцепляет своими идеальными пальцами подбородок Юнги, вынуждая посмотреть на себя и ласково шепчет: — Спокойной ночи, Лиоба, — он оставляет легкий чмок на полюбившихся губах и расплывается в улыбке, замечая, как бледные щеки покрываются румянцем, а после, их владелец, бросив скомканное «спокойной», быстро семенит в свой дом. Только после того, как за чужой спиной закрывается дверь, Хосок направляется к себе, даже не подозревая, что его провожают одни конкретные глаза, владелец которых, быстро поднявшись в свою комнату, одной рукой гладит соскучившегося по нему Вэйя, а другой, совсем невесомо, кончиками пальцев — губы, которые еще долгое время не смогут забыть чужие.

***

— Что? — переспрашивает Хосок, чтобы убедиться, что не ослышался. Он сидит в том же небольшом ресторанчике и мило общается с Лю, которая за эти четыре недели, что Хосок находится в Швейцарии, смогла стать очень хорошим собеседником и слушателем. А с Юнги. У них с Юнги что-то странное. На следующий день после поцелуя они прогуливались по улочкам Гриндельвальда, пробовали местную еду, помогали некоторым детям лепить снеговика и устраивали снежные бои, вечером, уже по так называемой «традиции», сидели с Лю, потягивая пиво и обсуждая курс доллара. Хосок снова проводил Юнги до дома и, в очередной раз, не удержав язык за зубами, спросил у Юнги, что для него значил тот поцелуй. Мин растерянно хлопал глазами, а его щеки налились румянцем, он долго мялся, все хотел перевести стрелки, ведь это Хосок его поцеловал, но Чону хоть бы хны, он уперся на своем и никогда не признается Юнги, что ему приносит необъяснимое удовольствие вытягивать из него ответы. Просто потому что это Юнги, и все тут. Юнги, который при посторонних ведет себя отстраненно, сдержанно, но стоит оказаться рядом с близкими, как эта напускная маска пропадает, являя взору другого Юнги. Настоящего Юнги. Который матных слов чисто физически сказать не может, заменяя их какими-нибудь детскими ругательствами, дополняя образ прекрасного принца. Который, если слишком сильно переволнуется, и двух слов связать не может. И Хосок, зная это, все продолжал ждать ответа, который, конечно же, не дождался. Юнги любит убегать от вопросов, в прямом смысле этого слова, но в тот вечер, прежде чем скрыться в своем доме, он оставил быстрый поцелуй на хосоковых губах. И Хосоку показался этот жест красноречивее любых ответов. Так проходят две недели. Они все так же общаются, вспоминают прошлое, им комфортно в обществе друг друга, а Чон вдруг осознал, что влюбился. Вот так просто и бесповоротно. Влюбился в тихий смех с хрипотцой, обнажающий десна; в постоянно потрескавшиеся губы с такой идеальной формой; в аккуратный носик-кнопочку, который на морозе наливается розовым; в глубокий взгляд лисьих глаз, чернота которых оказалась ненастоящей. За ней, оказывается, скрываются бледно-голубые газовые шары. Звезды, иначе говоря. Это он узнал лично от самого Юнги, который все последующие дни раскрывался все больше и больше, сам того не осознавая, делая фатальную ошибку. Потому что с каждым словом, предложением, вырвавшимся из бледных губ, Юнги все больше привязывает к себе. А Юнги стал говорить много. Больше всего историй из детства, которые кишат воспоминаниями об издевательствах, насмешках, побоях. Хосоку это трудно слушать, еще труднее понимать, что все это пережил Юнги, который толком ничего и не сделал. Он просто был. Не таким как все. И это сыграло с ним злую шутку. Только вот ни капельки не смешную. Хосоку больно от того, что, казалось бы, не зависящий от чужого мнения Юнги, попал под это влияние еще в далеком детстве. Но ведь тогда он был просто ребенком, не нашедшим себя в жизни. Тогда он просто не понимал, что его болезнь на самом деле — его особенность. Или до сих пор не понимает, тогда бы не стал прятаться. Но Хосок никогда не спрашивал, кажется на подсознательном уровне уже все понимает. Он каждый день делает комплименты Юнги, не упускает возможности клюнуть его в такой притягательный носик, а порой — губы. Их отношения странные именно потому, что никто ни разу не говорил о своих чувствах. И Хосок это ощутил в полной мере именно сейчас. Потому что уже завтра, в десять часов утра, он будет сидеть не в так сильно полюбившемся ресторанчике, а на борту железной птицы, которая отвезет его в привычную для него жизнь. Без Юнги. Хосок не хочет об этом думать, не хочет говорить. И как бы ему сильно не было интересно, чувствует ли к нему Юнги то же, что и Хосок к нему, он не признается. Так лучше не только для Хосока, но и для Юнги. Потому что если Хосок будет знать, что все взаимно, то он с еще большим трудом покинет эту страну, ведь по нему будет скучать один конкретный человек и ждать. Он не горит желанием проходить через такую изощренную пытку. И вот сейчас, когда Хосок пришел в ресторанчик с утра пораньше, чтобы немного забыться, Лю говорит, что у ледяного принца сегодня день рождения. Сегодня, тридцать первого декабря. У Чона в груди разрастается непонятный зуд, раздражающий грудную клетку. Обида называется. И она вполне оправдываемая. Почему Хосок узнает эту информацию от Лю, а не от самого Юнги? Почему Мин не удосужился сообщить, что у него сегодня день рождения? Да что с этим парнем не так? Кажется, Хосок не перестанет на него удивляться. Так же, как и обижаться долго на него не сможет. Обязательно придумает оправдание. Ведь это не кто-то. Это Мин Юнги, с которым они только вчера купили елку и наряжали ее в его коттедже, потому что Юнги для праздника нужен только снег, но упертый Хосок все таки сумел настоять на елке, ведь «Какой Новый Год без елки?». Они долго смеялись, обматывали друг друга мишурой, пока Вэй сидел на кофейном столике и смерял их внимательным взглядом. — Ты все прекрасно слышал, — говорит Лю, начищая бокал. — Почему мне Юнги ничего не говорил? — обиженно тянет Чон, отставляя свое пиво. — Я думала, ты давно привык к Лиоба, выучил все его привычки и замашки, разве нет? — спрашивает бармен, вздернув бровь. — Он ведь тебе нравится? Ошеломленный от второго вопроса Хосок округляет глаза и присасывается к своей кружке с пивом, жадными глотками выпивая все содержимое. И эти действия выдают все с потрохами. — Можешь не отвечать, — говорит она и с довольной улыбкой возвращается к своему делу. — В смысле? — возмущенно восклицает Хосок и тут же сбавляет тон, чтобы не привлекать лишнее внимание. — С чего ты взяла? — Ты такой наивный, — вздыхает она, отставляя бокал и смотрит на Чона. — Да уже весь Гриндельвальд это знает, один Лиоба в неведение. Со стороны ведь все видно, Чон Хосок, поверь мне, вот только наш Лиоба намеков никогда не понимал, ему все в лицо надо говорить и я ума не приложу, почему ты тянешь кота за хвост. Хосок кладет свою голову на сложенные на барной стойке руки и тяжело вздыхает. — Ты права, — сдается он. — Я по уши влюбился в Лиоба Эк, но не могу ему это сказать, — грустно добавляет он. — Что тебя гложет? — наклоняется к нему Лю, накрывая своей нежной ладонью его. — Ты боишься, что чувства будут невзаимными? Хосок закусывает нижнюю губу, думая, рассказать ли Лю правду, с которой он живет уже две недели, или же придумать какую-нибудь правдоподобную ложь. В которую Лю, конечно же, не поверит. Эту девушку невозможно обмануть, она людей, как книги читает. — И это тоже, — кивает он. — Но лучше уж знать, что я ему безразличен, чем продолжать жить с осознанием того, что он будет ждать. У меня завтра самолет, Любовь, уже завтра в это время я буду лететь обратно в Корею, — еле успевает договорить, как его резко поднимают за голову и награждают сильной пощечиной. Хосок растерянно смотрит на Лю, которая гневно прожигает Чона своим пугающим взглядом. Хосок никогда ее такой не видел и немного побаивается, потому что только Бог знает, что у нее сейчас на уме. — Ты эгоист, Чон Хосок, — зло процеживает она, не обращая внимание на косые взгляды посетителей, что направлены на них. — Как ты можешь так говорить? Думаешь, своим молчанием сделаешь лучше? Думаешь, что один будешь страдать? Ромео чертов. Ничего подобного. Я вас с Лиоба почти каждый день вижу, замечаю ваши изменения во взглядах, когда смотрите друг на друга, когда разговариваете. Романтики гребучие, я уже устала видеть, как вы друг другу глазами признания орете, а на деле ничего не говорите, мне надоело молчать. А сейчас, ты говоришь, что уже завтра улетаешь. Ты нормальный вообще? Ты даже не думал о Юнги, потому что если бы это было не так, ты бы признался ему, сообщил про улет. Ты собрался просто взять и улететь, ничего не сказав. Да простит меня Лиоба, видит Бог, я держалась. Ты настолько слепой, Чон Хосок, что даже не замечаешь, как Юнги потеплел к тебе. Не замечаешь, как он дольше положенного задерживает на тебе взгляд, как улыбается тебе. Черт возьми, да он тебе все про свою жизнь рассказал! И ты после этого еще смеешь думать, что ты ему безразличен? Чон Хосок, он каждый вечер, когда ты не с нами, только о тебе и говорит, я никогда его таким не видела. Таким... влюбленным? Да у него глаза светятся при упоминании тебя! И я порой сижу и думаю, каким образом его неприязнь сменилась на такое светлое чувство? Что с ним сделал этот Чон Хосок? Потому что Юнги никогда ни о ком так воодушевленно ничего не рассказывал, да еще и о том, из-за кого его отстранили от работы. Он просто на это закрыл глаза, понимаешь? Потому что влюбился! Влюбился в тебя, Чон Хосок! А вы, два болвана, молчите, столько времени потеряли, хотя могли бы уже десять раз признаться, что нравитесь друг другу! — она с громким стуком ставит бокал и, сняв фартук, разворачивается и скрывается в комнате для персонала. Хосок около минуты глупо хлопает глазами, бездумно смотря на место, где недавно стояла Лю и анализирует все то, что она сказала. Он нравится Юнги. Юнги в него влюблен. Их чувства взаимны. И Хосок чувствует, как внутри приятной негой разливается счастье, но ощутить его в полной мере не позволяет противная горечь, осевшая на языке. Юнги будет больно. Ледяному принцу, который на протяжении прошедших двух недель светился рядом с Хосоком. Он снова потухнет и Хосок уже будет не в силах чисто физически его зажечь. Казалось бы, все только стало налаживаться, но они не учли одну важную вещь. Полностью окутанные магией волшебной страны, потерявшиеся в обществе друг друга и не уследившие за временем, они и забыли, что этому всему придет конец. Хосок забыл. Потому что с Юнги время течет иначе. С Юнги вообще все по-другому. С ним горький кофе становится не таким уж и отвратным на вкус, одна его улыбка разгоняет тучи на пасмурном небе, от нее у Хосока сердце удары чаще делает. Юнги в нем пробуждает чувства, которые он он никогда не испытывал, даже когда был в отношениях. Неужели, Юнги чувствует то же самое? У Хосока где-то в груди острая боль отдается. Он рефлекторно к тому месту руку прижимает и старается сделать глубокий вдох. Болваны, какие же они болваны. Хосок болван. Юнги ни слухом, ни духом про его улет не знает. А Хосок знает, с самого начала знает, но не соизволил это рассказать Юнги. Что ж, они квиты. Хосок невесело усмехается от этой мысли и, встав со стула, покидает ресторанчик. Время не повернуть вспять и никак не вернуть назад. Все, что в прошлом, остается в прошлом и это не изменить. Но будущее. Его еще можно изменить. Хосок только недавно понял природу своих чувств к Юнги. И сегодня он даст ему о них знать. И пусть, что они знакомы совсем ничего. Ведь сегодня последний день, когда Хосок сможет увидеть счастливую улыбку на таких красивых губах.

***

Они уже во второй раз вместе едут в Изельтвальд, но Хосок не перестает восхищаться красотой города. Только сейчас в его глазах мелькает еле заметная тоска. Хосок уже скучает, поэтому более внимательно рассматривает местность, жадно все поглощает взглядом. Потому что потом он будет любоваться этим городком только на собственных снимках. Юнги чувствует напряжение Хосока, но не понимает, что того волнует, а спрашивать не решается. Трус, какой же он трус. За свои уже двадцать пять лет так и не смог набраться смелости, которой ему так катастрофически не хватает. Он внимательно следит за дорогой и только поджимает губы в тонкую полоску, да пальцы на кожаной обивки руля плотнее стискивает, бросая короткие взгляды на брелок в виде его созвездия, висящий на зеркале заднего вида — подарок Хосока. Это маленькая безделушка, которую можно купить в любом ларьке, но от нее на сердце так тепло становится. Не нужно прилагать особых усилий, чтобы догадаться, откуда Хосок узнал про его день рождения. Лю постаралась, конечно, по-другому и быть не может. Юнги собирался рассказать Хосоку, вот только не успел. И он очень благодарен за это Лю. Потому что, где-то на подсознательном уровне, он понимает, что, скорее всего, так и не решился бы. Скорее всего. Проснувшись, Юнги не ожидал увидеть на пороге своего дома Хосока, да еще и с презентом. Признаться честно, он был приятно удивлен, ведь не каждый год ему дарит подарок человек, с которым он знаком всего лишь месяц. И даже факт того, что этот сувенирчик продается в каждой лавочке, не испортил впечатление. Ведь важно совсем не это. Важно то, что это подарок Чон Хосока. Того, мысли о котором последние две недели занимают голову Юнги. А может, и не две. Юнги не считает. Факт остается фактом: он неровно дышит к Хосоку. Ему кажется, что к его болезни скоро прибавиться астма. Потому что рядом с Хосоком он задыхается, умирает, а потом снова возрождается. Хосок космос, а Юнги глупый человек, выбросившего за борт космического корабля. И он просто теряется. В его глазах, которые смотрят с такой нежностью, теплотой и заботой, что щеки Юнги просто начинают пылать. Он чувствует себя самым настоящим школьником, влюбившимся в самого крутого мальчика в школе. И от этой мысли так чудно. Ведь оказалось, что ему влюбиться ничего не стоит. Только посмотреть так, как никто прежде не смел, сказать пару слов, из чьих уст впервые услышал и все. Грудь нараспашку, бери сердце, пожалуйста. Глупо и совершенно по-детски, но такова его сущность. Таков сам Юнги. И только страх, что Хосоку к черту не сдались его чувства останавливает его признаться в них. Юнги не готов потом ими давиться и отхаркивать куски того, что когда-то называлось сердцем. Первая любовь, она ведь всегда должна быть чистой, светлой, приносить только самые хорошие эмоции. Юнги будет придерживаться этого до последнего, ведь с Хосоком он чувствует себя легко, так как с Лю никогда не чувствовал. От его поцелуев тело млеет, а по спине мурашки приятные проходятся. Хосок стал вторым человеком, с кем Юнги чувствует себя собой. И прекраснее этого нет ничего. И Хосок же стал первым, кого Юнги уже второй раз везет в Изельтвальд, чтобы на этот раз не погулять, а познакомить с матерью, из-за чего Юнги немного переживает. Он еще ни разу ни с кем не знакомил свою мать, а что еще волнительнее — он еще ни разу не праздновал за последние девятнадцать лет новый год с кем-то еще, кроме матери. Машина тормозит возле знакомого Хосоку домика и они одновременно с Юнги покидают автомобиль. В руках у второго пластинка с записанными на ней песнями из мини-альбома Tokio Hotel «Der Letzte Tag». — У твоей мамы хороший вкус, — говорит Хосок, кивая на пластинку. — Она обожает Tokio Hotel, почти всю их дискографию собрала, а пластинки — это вообще отдельная тема. Их сейчас еще хрен найдешь, но что только не сделаешь, чтобы порадовать маму, — отвечает Юнги и, поудобнее перехватив пластинку, завернутую в прозрачную праздничную бумагу с узорами, идет в сторону домика. — Твоя мама точно не будет против? — с опаской спрашивает Хосок, идя за Мином. Юнги останавливается, громко цокнув, как будто ему уже неоднократно приходится отвечать на один и тот же вопрос, хотя Хосок только второй раз за весь день этим интересуется. — Точно, — уверяет Юнги. — На первый взгляд, она может показаться немного недружелюбной, но на самом деле, это просто образ. Пошли, — подгоняет он и, постучав в дверь, ожидает, когда ее откроют. Хосок встает рядом с Юнги и прислушивается к звукам за дверью, за которой отчетливо слышно шаги. Хосок хмурит брови, но все предположения, которые толком не успели сформироваться, тут же рухают. Дверь открывает миловидной внешности женщина, с еле заметными морщинами на лице. Она приветливо улыбается Юнги и переводит растерянный взгляд на Хосока. — Hallo, Tante Greta, — первым говорит ей Юнги, — Das ist mein Freund, Jung Hoseok, — продолжает он, указывая на Хосока. Хосок стоит истуканом, немного теряясь, слыша чужой язык, но примерно догадывается, о чем говорит Юнги. Улыбка женщины становится еще ярче, а на уголках ее губ появляются глубокие морщины. Она что-то говорит Юнги, шире открывает дверь, пропуская гостей и спешно скрывается в одной из комнат относительно небольшого домика. Он, как и снаружи, отделан темным деревом, погружая дом во мрак. Но уютную атмосферу создают свечи, расставленные почти по всему дому, бросая теплые тени. Из небольших окон, занавешенных прозрачным тюлем, в каждую комнату спокойно пробираются лучи дневного солнца, не скрытого за пушистыми облаками. Хосок быстро осматривает маленькую прихожую, снимает верхнюю одежду, которую отдает Юнги, чтобы тот смог повесить на вешалку, разувается и надевает тапочки, любезно предоставленные Мином. — О, забыл предупредить, — шепчет Юнги, хватая Хосока за предплечье. — Называй меня при маме Лиоба, пожалуйста, — просит он, смотря прямо в глаза. Хосок кивает и они вместе идут в просторную гостиную, совмещенную с кухней. — Guten Tag, Mama, — сразу же говорит Юнги, стоит им зайти в комнату. Он кланяется сидящей на диване женщине, губы которой растянуты в слабой улыбке, подходит к ней и крепко обнимает. Хосок остается смотреть в стороне. Кажется, даже если бы не боялся сделать шаг, все равно бы продолжал стоять. Потому что женщина, являющаяся матерью Юнги, сидящая на диване и которая обнимает своего сына тонкими руками с проступившими венами, — альбинос. Нет, Хосок знал, что эта болезнь передается по наследству, но почему-то до этого момента он об этом даже не вспоминал. Поэтому стоит, прибитый невидимыми гвоздями к полу, наблюдая за картиной, открывшейся перед ним. Еще две недели назад он считал, что Юнги ни капельки не получил от своей матери и... как же он ошибся. Потому что от этой женщины он перенял, кажется, только все самое прекрасное. Когда Юнги отстраняется от матери, Хосок позволяет себе ее немного рассмотреть. Она выглядит совсем молодой. Не знай Хосок, что она мать двадцатипятилетнего парня, не дал бы ей больше сорока. Эта женщина явно любит себя и старается поддерживать свою красоту. Ее длинные белоснежные волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, нежно-розовые покрытые тинтом губы все еще растянуты в сдержанной улыбке. Она смиряет Хосока поразительно отстраненным взглядом голубых глаз, обрамленных пушистыми под тон волос ресницами. В голове всплывают слова Юнги, поэтому Хосок старается не заострять внимание на том, что эта женщина смотрит на него, как на врага народа. Женщина, которая открыла им дверь, собирает свою сумку, параллельно на немецком разговаривая с Юнги. Тот ей участливо кивает, что-то отвечает и, проводив ее, быстро возвращается в гостиную. — Господи, наконец-то она ушла, — неожиданно на чистом корейском говорит мать Юнги, заставляя Хосока от удивления округлить глаза. Женщина приглаживает тонкими пальцами идеально лежащие волосы и снова переводит взгляд на Хосока. — Лиоба, не соизволишь представить мне своего друга? — обращается она к Юнги, даже не смотря в его сторону. — Почему ты так не любишь Грету? — игнорирует вопрос Юнги и садится рядом с ней. — Я? Не люблю Грету? С чего ты это взял, Лиоба? — возмущенно вопрошает она, переводя строгий взгляд на Юнги. — Она моя единственная подруга, которая сидит со мной, пока ты в Гриндельвальде работаешь. Слава Богу, что не в столице, иначе ты бы еще реже приезжал. Просто она бывает такой назойливой, и я очень быстро от нее устаю. — Все, понял, — поднимает перед ней ладони и улыбается уголками губ. — С наступающим, мам, — он передает ей пластинку, до этого лежащую за спиной и целует в щеку. Взгляд женщины сразу теплеет, она принимает подарок и тоже целует сына в щеку. — Спасибо большое, Лиоба. Я тебе свой вечером отдам. Но не думай, что из-за пластинки я забуду про гостя, — предупреждает она и, положив подарок на колени, снова смотрит на Хосока. — Как тебя зовут? — спрашивает в упор. Ее вроде бы милая улыбка позволяет немного расслабиться, вот только стоит посмотреть в глаза, где ни одной эмоции не проступает, как весь пыл мигом улетучивается. Похоже, вот у кого Юнги учился этому непроницаемому взгляду. Что ж, десять из десяти, у него был прекрасный учитель. Хосок нервно сглатывает, снова осматривает женщину и задерживается на ногах. Точно. У нее же параплегия, а этот строгий взгляд бледно-голубых глаз — напускная маска. Эта женщина, прошедшая через трудности жизни, ни капельки не выглядит сломленной. Она продолжает уверенно держать себя: как сидит, как смотрит, как говорит. Ее повадки равны королевским и это, опять же, просто защита. Наверняка же при Юнги она становится самой обычной матерью. Так ведь? — Чон Хосок, — откашлявшись, представляется Хосок и кланяется. — Чон Хосок, — растягивает она гласные, словно пробует имя на вкус и подпирает подбородок указательным пальчиком. — Чего замер там, Чон Хосок? Проходи, не стесняйся. Меня зови просто Софи. Не люблю эти формальности, мне всего сорок пять, — говорит она с самодовольной улыбкой на лице. — Хорошо, Софи, — кивает Хосок и проходит вглубь. — Ты его смущаешь, мам, — закатывает глаза Юнги, привыкший к такому поведению матери. — А чего тут смущаться? — с искренним удивлением в голосе спрашивает. — Не смущайся, Чон Хосок. Ты должен радоваться, потому что Лиоба впервые в жизни ко мне привел кого-то знакомиться. А тут уже очередь краснеть Юнги. Он отводит взгляд в противоположную сторону от Хосока и замечает выплывающего из-за столешницы жирного рыжего кота. — О, привет, Токи! — сразу отвлекается Юнги, подходя к коту и поднимая его на руки. — Да ты стал еще тяжелее, — сипит он, устраивая его поудобнее. — Опять Грета его этими пакетиками кормила. Сколько раз ей говорила, чтобы она их больше не покупала! — укоризненно качает головой, прикрывая веки и растирая двумя пальцами лоб. — Чон Хосок, — резко переключается она, поворачиваясь к Хосоку, топчущемуся возле дивана. — Да садись ты уже, Господи, — говорит Софи, сажая Чона рядом с собой. — Ты не голодный? До Нового Года еще глаза разинуть, если хочешь есть, не стесняйся, мы с Гретой много всего приготовили, вопрос состоит в другом — ешь ли ты такую еду. Если бы Лиоба меня заранее предупредил, что приведет корейского друга, я бы немного поменяла меню, — заглядывает она за спину Хосока, находя глаза Юнги, который виновато опускает голову, продолжая чесать кота за ухом. — Нет, спасибо, Софи. Я не голоден, — заверяет Хосок. — Ну и хорошо! Лиоба, — снова поворачивается к Юнги, и Хосок видит, как в ее глазах загораются озорные огоньки, а губ касается загадочная улыбка. — Будь добр, включи свой подарок, — любезно просит, протягивая пластинку. — Конечно, мам, — безоговорочно отвечает Юнги и, опустив кота, подходит к дивану, распоковывает пластинку и вставляет ее в граммофон, стоящий напротив дивана на массивной деревянной тумбе, в тон которой рядом раскинута стенка до самой кухни с обильным количеством забитыми книгами полками, под двумя из которых стоит небольшая плазма. Стоит включить граммофон, как тяжелая музыка разливается по всей комнате. Софи начинает качать головой под бит, а губы растягиваются в довольной улыбке. Юнги идет обратно к Токи и, взяв того на руки, тоже садится на диван рядом с Хосоком. — Знаешь, Чон Хосок, — начинает Софи, смотря на граммофон. — Я с детства люблю рок и метал, а моей маме это совершенно не нравилось. До сих пор. Она говорит, что эта музыка разрушительна и прочее, но, что я могу поделать, если меня больше ничего не пленяет? — поворачивается она к Хосоку и смотрит прямо в глаза, из-за чего он немного теряется. Юнги, тихо гладящий кота, краем уха слушает разговор, ведь его мать не с каждым любит пооткровенничать, — Как бы это глупо не звучало, но я планировала связать свою будущую профессию с музыкой, — мечтательно вздыхает Софи. — Но мне пришлось стать страховым агентом, потому что моя мама, — удерживает паузу, а Токи начинает жалобно орать, когда Юнги слишком больно его стискивает. Кот убегает обратно на кухню, а Хосок, повернувшись к Мину, накрывает его напряженные ладони своей одной и немного сжимает, стараясь передать ему свою поддержку. Софи замечает этот жест, уголки ее губ чуть-чуть приподнимаются, а пальцы рук заламывает из-за нервов. — Она была против этого, — выдает она, привлекая внимание Хосока. — Ведь это даже профессией не назовешь, она не принесет должного успеха, — Хосок чувствует всем телом напряжение, исходящие от натянутого стрункой Юнги и он начинает поглаживать большим пальцем кожу его рук, стараясь успокоить. — Моя мама как будто знала, что в двадцать лет моя жизнь пойдет под откос. У меня ведь тогда все только начиналось, но вывод был один — про музыкальную карьеру я могла больше и не мечтать. — Мам, не надо, — ровным голосом просит Юнги, сжимая ладони в кулак. — Нет, Лиоба, — обрывает его Софи и смотрит на белую макушку сына. Хосоку это все совсем не нравится. Он чувствует, что должен оставить их поговорить наедине, но вторая часть просит остаться рядом с Юнги. Хосок выбирает первое. Он, немного откашлявшись, поднимается с места и покидает их под предлогом сходить попить воды. — Сынок, — говорит Софи, обхватывая своими тонкими пальцами ладони Юнги, который дергается, услышав такое обращение к себе, вылетающее крайне редко из ее уст. — Посмотри на меня, — моляще просит, одной рукой поднимая голову сына за подбородок. Она убирает с его лица выбившиеся пряди, оставляет ладонь на щеке и Юнги начинает ластиться к ней, как маленький котенок, ищащий тепла, смотря в глаза матери. — Я долго думала. Очень. И поняла одну важную вещь: я не смогла осуществить свою мечту из-за того, что мне этого не позволила жизнь. Возможно, она меня так наказала за то, что я возненавидела собственную мать и прервала с ней общение. Но ты, — Софи обхватывает двумя руками лицо Юнги, продолжая смотреть в глаза. — Ты не смог, потому, что я не позволила. У меня сердце кровью обливается, когда вижу в твоих глазах одну усталость, когда понимаю, что и ты меня, возможно, ненавидишь, терпишь, и приезжаешь ко мне просто потому, что чувствуешь ответственность. Глаза Юнги округляются, он часто качает головой и, убрав руки матери с лица, начинает покрывать их поцелуями. — Нет, мама, — между поцелуями бормочет он. — Я никогда тебя не ненавидел, всегда приезжаю, потому что сам так хочу, потому что скучаю, потому что люблю, мама, — в его голосе столько отчаяния, что Хосок, стоящий за столешницей, невольно ежится. — Мой мальчик, прости меня, пожалуйста. Я поняла, что поступила с тобой очень ужасно, но я готова исправиться. Юнги отстраняется от ее рук, поднимает непонимающий взгляд, ожидая продолжения. — Последний месяц ты выглядишь здорóво. Ты не говоришь, но я не глупая. Ты взял отпуск? Или что-то случилось? — Софи снова накрывает щеку сына ладонью, через тонкую кожу которой отчетливо видно витиеватые синие вены, скрывающиеся под рукавом ее бежевого платья. — Все хорошо, мам. Не переводи тему. Софи заглядывает за Юнги, встречается взглядом с Хосоком и благодарно ему улыбается, кивнув головой. Отчего-то ей кажется, что благодаря новому другу Юнги выглядит так хорошо. — Лиоба. Ведь лучше поздно, чем никогда, верно? Кажется, до вечера не дотерплю. Открой секретер, там твой подарок. Юнги кивает и, подойдя к стенке, открывает дверцу, за которой видит два подарка, завернутые в оранжевую праздничную бумагу со снежинками. Один продолговатый, а второй по размерам напоминает пластинку, но чуть больше. Юнги берет их в руки, закрывает секретер и, повернувшись к Софи, спрашивает: — Что это? — Открой и узнаешь, — говорит она, расплываясь в улыбке. Юнги сглатывает образовавшийся из-за нервов ком в горле. Его ладони все вспотели, он смотрит на два подарка, садится обратно на диван и начинает разрывать бумагу на продолговатом. Тихий вздох срывается с его губ, когда он видит, что это. — Мам? — неверяще шепчет он, смотря на Софи. Это акварельные краски, далеко не из самых дешевых. У Юнги крупно дрожат руки, которыми он крепко сжимает упаковку красок. Ему трудно осознавать реальность происходящего, особенно тогда, когда надежда уже почти исчерпала себя. Его мать, которая собственными руками забрала у него мечту, позволяет в нее не просто поверить, но и воплотить в жизнь. Любимая женщина, которую он не на миг не переставал уважать, делает ему подарок, о котором Юнги и думать не смел. Он не удивляется, когда открыв второй подарок, видит акварельную бумагу. Юнги откладывает презенты в сторону и, сев на пол, обнимает колени матери, шепча полное благодарности «спасибо». — С днем рождения и наступающим Новом Годом, сынок, — с искренней добротой в голосе говорит она, зарываясь пальцами в волосы сына. — Лиоба, встань, пожалуйста, мне неловко, — просит Софи, косясь на Хосока, старающегося не смотреть в их сторону. Юнги встает на ноги, но тут же нагибается, чтобы заключить мать в крепкие объятия. — Спасибо, мам. Я так счастлив. Она гладит его по спине, ее лицо становится еще красивее из-за расцветающей на нем улыбки. — Если ты счастлив, то и я тоже. Жаль, что я поняла это так поздно.

***

— Сюда? — Да-да, не торопитесь, Новогоднее обращение президента только через два часа! Хосок и Юнги с двух сторон несут небольшой стол в гостиную и ставят его напротив дивана. Софи поправляет кипенно-белую скатерть, которая успела немного съехать, пока стол переносили. — Ты никого не приглашала? — спрашивает Юнги, возвращаясь на кухню и доставая блюда. — Нет, — сразу отвечает Софи. — Я никогда никого не приглашала, с чего бы мне в этом году это делать? — Ну, мало ли, — пожимает плечами Юнги. — Хосок, помогай. Хосок кивает и начинает сервировать стол. — У Греты есть своя семья, а больше у меня и нет друзей, — невозмутимо продолжает она, раскладывая столовые приборы. — Да и мне больше никто и не нужен. Мне и тебя хватает, Лиоба, — Софи поднимает голову и улыбается Юнги, расставляющему тарелки с салатом и ветчиной. Юнги не может сдержать ответной улыбки. — Зачем вы так много всего приготовили? — интересуется Юнги, когда достает запеченную курицу и ставит ее в центр стола. — Так, Новый Год же, — просто отвечает она и смотрит на Юнги так, словно он задал самый глупый вопрос на свете. Хосок, закончив сервировать стол и, поставив плетеную корзиночку с хлебом возле курицы, достает два старых подсвечника со свечами, которые не зажигались уже несколько лет. Он тщательно очищает подсвечники, Софи говорит, где можно найти новые свечи. Хосок находит ровно шесть штук — сколько и нужно — и, вставив их в подсвечники, стоящие на столе, быстро зажигает одной спичкой. — Красота, — восхищенно тянет Софи, смотря на стол, на который красиво ложатся тени от блюд. Курица с золотистой пряной корочкой выглядит еще аппетитнее из-за теплого света шести свечей, падающего прямо на птицу. — Спасибо, Чон Хосок, — кивает она ему и предлагает всех к столу. Юнги садится с левой стороны от матери, а Хосок — рядом с Юнги. Таким образом, они идеально занимают весь диван, никого не стесняя. — Впервые буду праздновать Новый Год не с семьей, — говорит Хосок, подавая Юнги пульт, чтобы тот включил телевизор. — Ты поздравил их? — спрашивает Софи, чуть наклоняясь вперед и смотрит на Чона. — В Корее же уже вроде давно новый год? — Да, поздравил, — кивает он и улыбается уголками губ. — Ну и замечательно, — повторяет его действия и сажает на свои колени кота, жалобно мяукающего и ее ног. — Токи, я тебе ничего не дам, даже не проси. У тебя сегодня и так праздник. Грете за это спасибо скажи, — журит она его, показательно тряся указательным пальцем. — Кстати, хотела спросить, — поворачивается к Хосоку и тот приподнимает брови. — Зачем ты сюда приехал? На лице Хосока расцветает счастливая улыбка, и он сразу же начинает рассказывать все то, что когда-то рассказывал и Юнги, который сейчас, облокотившись спиной на диван и сложив руки на груди, снова наслаждается мягким голосом Чона, служащим усладой для ушей. Хосок опускает момент их знакомства с Юнги. Его маме это знать сейчас не нужно. Софи слушает, где-то да задает вопросы, проявляя всю свою заинтересованность, лишь изредка посматривая на прикрывшего веки сына с еле заметной улыбкой на губах. Когда до двенадцати остается пять минут, на столе съедено меньше половины еды. Юнги разливает мультифруктовый сок по бокалам — в этом доме к алкоголю относятся враждебно. Они слушают речь президента и когда та заканчивается, уступая права курантам, отбивающим двенадцать, поднимают свои бокалы, загадывая желания. Софи, как и каждый год, желает всего самого лучшего своему единственному сыну, надеясь, что в этом году, и последующих, он будет по-настоящему счастлив, строя свою карьеру. Юнги, помимо здоровья матери, желает себе плодотворного года, ведь он, наконец-то, сможет заниматься тем, чем не мог долгое время. Хосок же, который не особо верит во все эти «обычаи», впервые загадывает то, для осуществления чего он будет пахать весь год. Вернуться в эту страну. В этот город. Вернуться к Юнги. Раздаются последние секунды, Хосок смотрит на красивый профиль Юнги, закрытые глаза, пушистые ресницы, красиво отбрасывающие тени на гладкую кожу щек, дергающийся кадык, лебядинную шею, ровные пальцы, идеально сжимающие бокал. Запоминает все в нем, такое прекрасное, совершенно не видное другим глазам. Они хором кричат «С Новым Годом», когда по телевизору проигрывают гимн страны, а за окном взрываются салюты, окрашивая небо в яркие цвета. Звонкое чоканье бокалов друг о друга, мяуканье напуганного кота, пулей носящегося из угла в угол, и громкий смех трех людей создают поистине праздничное настроение. Хосок, увлеченно наблюдающий за страданиями бедного Токи, даже не чувствует на себе взгляд конкретных глаз. Юнги не впервые слышит смех Хосока, видит его улыбку, но почему-то именно сейчас, когда его и без того смуглая кожа красиво отливает бронзовым в свете свечей, все кажется совсем по-новому, и ему уже откровенно плевать, что он начинает пялиться. В очередной раз хочется остановить время, чтобы Хосок не переставал смеяться, вот здесь, в домике Софи, который уже и забыл, какового это, быть заполненным звуками счастья. Софи смотрит в окно, специально несмотря на двух парней, которые даже не стараются скрыть тягу друг к другу. Глупые дети. Она улыбается, так по-доброму и тепло, искренне счастливая, что первые минуты нового года начались именно так. Они долго не сидят. Уже в час ночи Юнги помогает Софи устроиться на диване — последние несколько лет она не любит спать в своей комнате. Он самолично переодевает ее в ночную сорочку, стелет постельное белье, взбивает перьевую подушку, спрашивает каждые несколько секунд, удобно ли матери, подтыкает под нее теплое одеяло. — Ты же сможешь найти спальное место для нашего гостя? — спрашивает Софи, натягивая выше одеяло. — Конечно. Не переживай, он не замерзнет. Софи тихо смеется и берет ладонь Юнги в свою. — Он хороший, Лиоба. Мне понравился. Юнги удивленно вскидывает бровь от такого заявления. У его матери после разрыва с отцом сложилось не очень хорошее представление о корейцах. И хоть она понимала, что не все такие, не могла уже относиться к ним доброжелательно. Поэтому Юнги и не удивился, когда мать холодно поприветствовала Хосока, а сейчас почему-то думает, что тот явно какой-то волшебник, котрому ничего не стоит влюбить в себя, лишь сверкнув обворожительной улыбкой. — Ты серьезно? — А я похожа на тех, кто любит шутить? — Чем же он так тебя привлек? — Он явно очень умный, начитанный, да и метал любит! Где ты хоть с ним познакомился? Юнги ничего не отвечает. Только улыбается и, оставив поцелуй на лбу матери, пожелав спокойной ночи, идет в свою комнату, где его ждет Хосок. Он только что вышел из душа, его волосы влажные и кажутся темнее обычного. На нем одежда, выданная Юнги, которая сидит как влитая. — Я схожу в душ и постелю тебе на полу, — говорит Юнги и, получив в ответ кивок, скрывается в ванной комнате, прихватив с собой сменные вещи. Когда Юнги выходит из душа, то не может не заметить неловкость, витающую в его комнате. Он вытирает махровым полотенцем волосы, стараясь всячески игнорировать тишину, которая впервые за все их знакомство с Хосоком кажется такой чужеродной. Юнги остро чувствует на себе взгляд Хосока, продолжающего сидеть на кровати и он не выдерживает: отбрасывает в сторону полотенце и смотрит в ответ, выжидая. Хосок бесшумно встает на ноги и так же медленно подходит к Юнги, останавливаясь в нескольких сантиметров от него. Юнги гулко сглатывает, он чувствует себя сейчас таким крошечным и уязвимым, стоя напротив такого Хосока, который продолжает рассматривать его лицо, как нечто неземное. — Ты так похож на свою маму, — выдыхает Хосок. Его рука тянется коснуться нежной кожи, но останавливается на полпути. Юнги это замечает, поэтому сам берется за запястье Хосока, прикладывая его немного прохладную ладонь к своей щеке и прикрывает глаза. У Хосока от этого жеста внутри фейерверки взрываются. Прямо как сейчас на улице, где гуляет пьяная молодежь, продолжая запускать в небо несчетное количество залпов, продлевая праздник. Кожа Юнги немного красноватая и распаренная из-за только что принятого душа. Хосок большим пальцем поглаживает щеку, не может отвести взгляд от подрагивающих ресниц и немного хмурящегося носика, который так и хочется поцеловать, что он и делает, вызывая застенчивую улыбку на губах Юнги. — Ты ей понравился, — говорит Юнги, отводя смущенный взгляд. — Правда? А мне показалось, что не очень. Юнги отрицательно качает головой: — Я ее очень хорошо знаю, Чон Хосок. Если ей кто-то не нравится, она не будет этого скрывать, уж поверь мне, — уверенно говорит Юнги, смотря на босые ноги Хосока и сразу же поднимает на него голову. — Ты почему не в тапках? Холодно же. Хосок нежно улыбается, а Юнги искреннее недоумевает, что послужило причиной для этой улыбки. Но ему и не нужно знать, что Хосоку просто приятна такая забота с его стороны. Юнги никогда прямо ни о чем не говорит, однако и намеков он тоже не понимает. И это так сильно привлекает Хосока. — Можно я тебя поцелую? Юнги смотрит на него все еще удивленно, не понимая мотивов Хосока. — Почему ты не в тапках? — недовольно спрашивает Юнги, которого совершенно не устраивает факт того, что его вопрос нагло проигноривовали. — Если ты не ответишь через три секунды, то я посчитаю это как согласие, — ставит в известность Хосок, на лице которого блуждает довольная улыбка. — Один. — Чон Хосок! — шепотом кричит Юнги, чтобы не разбудить уже мирно спящую мать за стенкой. — Два. — Я тебя придушу, — угрожает Юнги, который уже весь красный, как самый спелый помидор и вот-вот лопнет, то ли от смущения, то ли от негодования. — Три. Юнги не успевает сказать что-то еще колкое. Весь его поток слов затыкают напористым поцелуем горячих губ. Хосок накрывает второй ладонью другую щеку Юнги, заковывая его лицо в плен своих рук. Юнги хватается за его запястья, как за спасательную веточку, опору. Потому что, кажется, у него сейчас просто подкосятся ноги и он грохнется на деревянный паркет. Этот поцелуй значительно отличается от того, что был две недели назад. Он не целомудренный, от которого стайка бабочек в животе все своими крылышками щекочут. Он страстный, жадный, от него внизу живота все огнем горит, кровь бурлить начинает и возбуждение медленно подкатывает. Хосок его испить всего и сразу хочет, языком губы обводит, посасывает, приникает, словно Юнги священный источник, приносящий долгожданный покой и умиротворение. Он запретный плод, сладкий, сочный и Хосок его желает вкусить. Они отрываются друг от друга, когда в легких болезненно начинает не хватать кислорода. Прижимаются друг к другу лбами и смотрят прямо в глаза, покрытые поволокой полного возбуждения. Они шумно дышат, Юнги не перестает облизывать свои блестящие из-за слюны губы и ждет дальнейших действий. — Сними линзы, — неожиданно выдает Хосок. Его тон спокойный, но именно из-за этого его просьба больше похожа на приказ, строгость которого смягчает интонация. — Хочу видеть тебя настоящего. Так сладко щемит в груди. Так приятно слышать то, о чем Юнги никогда не мечтал. Хосок хоть сам понимает, как эти слова действуют на Юнги? Понимает, какие они в нем эмоции вызывают? Как внутри все теплеет разом, ледники тают, вода разливается, наполняет до краев, как никогда и за пределы выливается. Как сердце радостные кульбиты делает снова и снова, грозясь пробить ребра, выскочить из грудной клетки и в руки к Хосоку упасть. В этом «Я хочу видеть тебя настоящего», Юнги отчетливо слышит «Я люблю тебя». Глупо, по-детски наивно, но так прекрасно. Он закусывает нижнюю губу, лишь бы не позволить вырваться счастливой улыбке во все тридцать два и не вызвать тем самым вопросы со стороны Хосока. Юнги кивает и, только когда скрывается в ванной, может спокойно выдохнуть. Он не привык видеть себя без линз, в которых живет уже больше семи лет. Снимая их на ночь, старается не смотреть в зеркало, а порой, так в них и засыпает. Не было никакого желания видеть себя. Он стоит перед зеркалом, долго смотрит на раковину, прежде чем глубоко вдохнув и выдохнув, помыть руки и снять линзы. Юнги медлит. Нервно кусает губы, теперь уже прожигая взглядом черные линзы, лежащие на бортике раковины. — Черт, соберись, — ругается под нос он и резко поднимает голову встречаясь взглядом со своим отражением. Разглядывает пустые зрачки в поисках неизвестного, спрятанного где-то глубоко, а может, слишком маленького, чтобы его можно было увидеть. — Юнги, все хорошо? — спрашивает мягкий голос за дверью, нотки которого сквозят беспокойством. Именно он и приводит Юнги в чувства. Заставляет вернуться на землю и, набравшись смелости, вернуться обратно в комнату. Его веки прикрыты, ресницы немного дрожат из-за волнения. Потому что Хосок первый, кто увидит его настоящего спустя такое большое количество времени. Хосок аккуратно обхватывает его лицо, шепчет тихое «открой глаза», так нежно, что у Юнги низ живота приятно сводит. И открывает. Медленно, с каждым сантиметром поднимая веки все выше, пока не врезается в глаза Хосока, не сдержавшего шумного вздоха, сорвавшегося с губ. Хосок пропадает. Прямо тут, в этой стране, городе, доме, комнате. Пропадает в этих стеклянных глазах, покрытых паутинистыми трещинами ледяной коркой. И такая красота скрывается за черной бездной? Хосок смотрит и видит Вселенную. Всепоглощающую, холодную, которых в космосе нескончаемое множество. Юнги как раз из этой, что в его радужках закручивается. Там морозно, жизни не должно быть из-за слишком низких температур, превышающих Земные. Но Юнги же ледяной принц. Стоит перед ним, с каким-то детским испугом смотрит, граничащим с интересом. Он ведь впервые тепло ощущает, а Хосок ему его дает, всегда бы давал, каждую секунду, начиная с этой и до самой смерти. Но у злосчастной судьбы на это совершенно другие планы. — Твои глаза похожи на звезды. Юнги поджимает губы, взгляд не отводит. Ему впервые в жизни делают такой комплимент. Он не знает, как на такое реагировать. Его сердце к такому не приспособлено. В нем никогда не жила любовь, она не распускалась душистыми цветами. У Юнги вечная зима, но, кажется, сегодня наконец-то наступает весна. И его совершенно не заботит, что на улице первое января. Внутри него уже подснежники вырвались из-под кучи снега. Тянутся к солнечному теплу, греются, нежатся. Юнги тоже хочет. И он впервые сам целует Хосока. Отчаянно, нуждающейся. Жмется к подтянутому телу, желая получить ту недостающую долю тепла. Хосок не теряется, сминает потрескавшиеся губы в ответ, без слов все понимает, вот только сомневается в правильности этого поступка. Но, Юнги. Такой разгоряченный, полностью открытый, так явно показывает свое желание действиями. И этому так сложно противиться. Хосок рыкает сквозь зубы, когда Юнги больно прикусывает ему губу и, послав все к черту, подхватывает Юнги под ягодицы и, мягко кинув его на кровать, нависает сверху, не прекращая целовать такие прекрасные губы. Юнги тихо стонет, зарывается руками во влажные пряди Хосока, пальцами слегка оттягивает, а ногами его бедра окольцовывает, чтобы быть ближе. Он позволяет хозяйничать у себя во рту, когда горячий язык размыкает губы. Сам свой в действие приводит, проходится по ряду ровных зуб, небу и сталкивается в жарком танце с чужим, не сдерживая сладкие стоны. Хосок забирается руками под домашнюю футболку Юнги, общупывает пальцами каждое ребро худого тела. Юнги выгибается дугой от чуть прохладных пальцев, обводящих его горячую и вместе с тем чувствительную кожу, а сорвавшийся громче предыдущих стон растворяется во рту Хосока. Они обрывают поцелуй, только чтобы избавиться от такой мешающей сейчас одежды. Когда она вся оказывается где-то на полу, Юнги снова всем телом прижимается к Хосоку. Да, так однозначно лучше — тело к телу, кожа к коже. Юнги кажется, что он сейчас в жарких тропиках, на необитаемом острове, где есть только он и Хосок, который прямо сейчас выцеловывает его мраморную кожу, останавливаясь на ключицах, где черным выбита фраза. — «Leben und Lieben», — читает своим низким от возбуждения голосом, проходясь по надписи указательным пальцем. — Что это значит? — спрашивает он, поднимая взгляд на Юнги. Юнги тяжело дышит, у него красные и распухшие губы из-за долгих поцелуев, волосы растрепаны и он постоянно их смахивает с лица, и Хосоку просто не верится, что он первый, кто видит такого Юнги. — Живу и люблю, — коротко отвечает, смотря в ответ. — Я набил ее на свое восемнадцатилетие. Мне понравился смысл. Хосок легонько улыбается и снова накрывает губы Юнги своими. Какой же он прекрасный. Лю была права. Самый настоящий романтик. Хосок таких никогда не встречал, и больше никогда не встретит. Юнги такой один, и прямо сейчас он лежит полностью обнаженный под ним. Хосок ведет медленную дорожку поцелуев от шеи до пупка, не оставляя без внимания не один участок кожи. Хочет Юнги всего и без остатка, но все еще боится, что тот может передумать, дать заднюю, но этого не происходит. Юнги только поглаживает плечи Хосока, глаз со смуглой кожи не спускает, любуется таким подтянутым телом, чуть ли слюни не пускает, да губы не перестает облизывать. И замирает, встречаясь с глазами напротив. Хосок снова целует, но без того рьяного желания. Аккуратно, словно у него что-то щелкнуло в голове, напоминая, что с Юнги нужно осторожно. Что он ледяной принц — толкни его случайно, — он разобьется на тысячи осколков. — Есть смазка? — шепчет почти в самые губы Хосок, смотря в глаза. Юнги на ощупь достает из прикроватной тумбочки какой-то крем и протягивает его Хосоку. — Что это будет значить? — тихо спрашивает Юнги, немного щурясь, когда в него проталкивают один палец. Хосок его опять целует, медленно двигает указательным пальцем, стараясь принести как можно меньше дискомфорта Юнги, тихо поскуливающему ему в губы, пуская почти незаметные вибрации, отдающие в голову. Юнги старается не концентрироваться на неприятных тянущих ощущениях снизу, зарывается пальцами в волосы Хосока, да сильнее сжимает пряди, когда палец задевает комочек нервов внутри. Хосок растягивает его долго, не забывая целовать белоснежную кожу, наслаждаясь негромкой мелодией тягучих стонов, владелец которых до сих пор ждет ответ на свой вопрос, но не решается переспросить, чтобы не докучать. Хосок знает, он помнит, но ждет подходящий момент. Сейчас лишь хочется растянуть этот момент и подольше полюбоваться видом такого Юнги, продолжающего смотреть в глаза, пытаясь отыскать ответ. Хосок его успокаивает, свободной рукой поглаживает серебристые пряди, нежно-розовые пятна на теле оставляя. Когда он понимает, что Юнги готов, то говорит ему лечь на живот. Юнги послушно выполняет просьбу, ложится на живот, подкладывает под голову подушку, в которую тут же утыкается носом. Хосок пристраивается сзади, нависает над, кажется, таким крохотным телом, прижимается своей потной грудью к горячей спине и, прежде чем войти, шепчет: — Это значит, что я люблю тебя, Юнги. Юнги громко стонет в подушку, которая немного, но заглушает стон. У Юнги сердце все сильнее грудь таранет, не жалеет, но эта боль такая приятная, такая искомая, и вызвана она всего-то словами. Словами, прозвучавшими так уверенно, четко, что просто невозможно не поверить. Хосок дышит ему прямо в ухо, размеренно толкается, сохраняя небыстрый темп, но попадая точно по простате, из-за чего с уст Юнги слетают рванные стоны. Хосок бы убрал эту подушку, заглушающую столько прекрасную мелодию, да только вспоминает, что в доме, помимо них, находится еще один человек, сон которого не нужно нарушить. Хосок целует скулу Юнги, пробирается руками под подушку, находя чужие руки и переплетает с ними пальцы. Юнги от этого жеста мелко подрагивает, мурашки по всему телу пробегают. Ему сейчас так хорошо, так тепло, так надежно. Он чувствует Хосока каждым сантиметром своего тела, каждой клеточкой, впитывает в себя его запах, его поцелуи. Принимает ласку и взамен ни меньше отдает. Поворачивает голову в его сторону, Хосок сразу же к губам примыкает. Он просто не может их не целовать. Как до этого держался, сам не понимает, поэтому наверстывает упущенное и насыщается на будущее, хоть и понимает, что этого мало. Этого мало, чтобы хватило на год. Толчки все такие же медленные, но теперь более глубокие, с оттяжкой, Юнги сам немного вскидывает бедра и не стесняется стонать в чужой рот, сжимая кулаки сильнее. Он не забывает про спящую в соседней комнате мать и именно из-за этого жар в животе усиливается, а возбуждение нарастает. Юнги искренне надеется, что у его матери не чуткий сон и она не слышит все то, что происходит в комнате ее сына. Иначе он просто сгорит со стыда. Юнги жмурится и не успевает удержать вскрик, переходящий в скулеж, когда Хосок толкается особо глубоко, в очередной раз попадая точно по простате. Юнги млеет от чужих манипуляций, лужицей растекается. Он бы никогда не подумал, что может быть так хорошо. Так хорошо с Хосоком, в каждом касании которого прослеживается нежность и трепет. То, как он сжимает его ладони, то, как плотно прилегает к его спине, то, как чувственно вбивает Юнги в кровать, заботясь о покое Софи, спящей буквально за стенкой. Это все распирает изнутри. Этого всего слишком много и сразу. Слова Хосока до сих пор нон-стопом прокручиваются в голове, обживаются, в самом сердце селятся, не перестающим бешено долбиться о грудную клетку. С таким пульсом вообще живут? Юнги ведь не умрет? Он бы не хотел окончить свою жизнь так глупо. Тем более тогда, когда она только началась. Потому что все это время он, оказывается, и не жил вовсе. Все только начинается. Вот она — первая любовь, и она же первая в этом доме, комнате, постели. Точно Страна Чудес. Юнги протяжно стонет, приближаясь к пику наслаждения, запрокидывая голову назад. Хосок лишь немного ускоряет темп, приподнимает Юнги за живот, прижимает к своей груди и засасывает тонкую кожу на шее, где уже завтра будет красоваться алый засос, который будет напоминать об этой ночи, конца которой Хосок так яростно не желает. Юнги закрывает рот одной рукой, собирая в ладонь стоны, второй же — снова в каштановые пряди зарывается и до боли сжимает. Он уже почти на грани, из-за смены позы меняется угол проникновения, толчки становятся еще глубже и Юнги протяжно стонет в ладонь, изливаясь себе на живот, обмякает в руках не отпускающего Хосока, который, сделав еще пару толчков, кончает на поясницу Юнги. Они без сил валятся на кровать, лежат пару минут, переводят дыхание. У Юнги голова кругом, все вокруг расплывается, превращаясь в одно сплошное цветное пятно. Возбуждение потихоньку спадает на нет, а по телу разливается приятное тепло. Юнги поворачивается к Хосоку, бездумно смотрящему в потолок, придвигается к нему ближе и боязно обнимает, прижимаясь к боку. Хосок поворачивается к нему, целует во взмокший лоб, убирает невесомыми касаниями липкие пряди с лица Юнги и обнимает. — Я люблю тебя, слышишь? Всегда знай это, Юнги. У Юнги банально нет сил, чтобы ответить. Его хватает только на один кивок. Он клюет носом смуглую грудь, медленно проваливаясь в руки сну. Сейчас так тепло, никакое одеяло не нужно — пусть Хосок лежит вот так, вплотную, чтобы чувствовать его горячее дыхание и размеренное биение сердца. Юнги возмущенно стонет, когда его личный обогреватель выбирается из объятий. Он прослеживает за ним мутным взглядом из-под опущенных ресниц и расплывается в счастливой улыбке, когда Хосок находит в той же тумбочке влажные салфетки и вытирает ими Юнги. Сейчас ни у кого из них нет никакого желания пойти в душ и смыть с себя следы этой ночи. Закончив, Хосок выбрасывает салфетки на пол, выключает свет и снова ложится к Юнги, загребает в свои руки, накрывает их обоих одеялом и, снова оставив поцелуй на макушке, говорит: — С Днем Рождения, Лиоба и с Новым Годом. Спи спокойно. Юнги утыкается ему в выемку между ключицами и почти сразу же засыпает, с мыслями, что это самый лучший день за все его двадцать пять лет.