Могила для светлячка

Гаснет звон последнего слога И шкатулка вопросов пуста. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда.

      Тяжёлый коричневый плащ хлопал на ветру. Впереди, сзади, со всех сторон нёсся мимо лес, сливаясь в один смазанный калейдоскоп зелени. Он знал, что видел перед собой такую картину многие сотни раз. Но те воспоминания были такими далёкими, будто он смотрел на них через толщу воды. Ничего вокруг не казалось привычным. Отсюда хотелось убраться. Отсюда — вообще отсюда. Всё его существо было заполнено тягостным ощущением, будто душу хватали ледяными мокрыми пальцами — напоминали, что в этом мире ему уже не место.       Как и всегда раньше, он отворачивался от своих ощущений. И летел дальше, взмывая с ветви на ветвь. Нужно было спешить. Порой мимо пролетали вспышки сражений, видимые сквозь листву и стволы деревьев, что-то грохало, скрежетало, кто-то кричал. Он не смотрел туда.       Внезапно дохнуло холодом. Под ногами тонко хрустнула изморозь, но на следующей ветви её уже не было. Лязгнул металл. Мелькнул внизу тёмный балахон со светлой вспышкой волос и снова исчез в листве.       Если бы в груди билось сердце, оно бы пропустило удар. Он отогнал видение и понёсся дальше сквозь лес.       — Итачи! — бросился в спину отчаянный крик.       Мог быть только один человек, кроме его брата и его друга, который узнал бы летящую по ветвям тень. Этот человек был мёртв. Но это был его голос. Не странно. Сейчас в мир живых выдернули многих мёртвых.       Глупая девчонка. Вечно влезает во все планы и все расчёты и вносит в них бардак, даже теперь.       Мысленно выругавшись, Итачи резко затормозил, сдирая ногами древесную кору, и развернулся. В десятке метров, на земле, шёл бой. Несколько бесчувственных тел, скорее всего, мёртвых, разбросались по покрытой инеем траве.       Хотару стояла, опустив катану, и вглядывалась в темноту леса, вслед ему. Двое перепуганных насмерть молодых шиноби медленно отступили от неё, выставив вперёд подрагивающие кунаи, своё единственное оружие.       Он спрыгнул на землю перед ней. Ничего не изменилось — те же мягкие волосы, светящиеся глаза и катана в руках, только чёрный плащ с красными облаками заменил тот же коричневый балахон, что и на нём, в котором хоронили членов Акацуки; светлая радужка теперь на фоне тёмно-серой склеры.       — Итачи, ты… — выдохнула она, вглядываясь в его глаза, потемневшие так же, — мёртв…       — Да, — быстро ответил Итачи. — Но я не под контролем техники. Не спрашивай. Нет времени.       Он ожидал, что повиснет напряжённая тишина. Никто из них не был готов к этой встрече — никто и никогда не может быть готов к подобной встрече. Но у Хотару слова внезапно нашлись.       — Тогда, — выпалила она, переходя вдруг на умоляющий тон, который никогда он не слышал от неё при жизни, — тогда останови меня! Господи, они здесь как дети! Ты даже не представляешь, сколько уже я…       Внезапно её голос оборвался. Хотару стиснула зубы, сопротивляясь приказу сражаться, но рука с мечом всё равно начала подниматься, медленно-медленно, а ноги — разворачивать её в сторону дрожащих противников.       Итачи одним прыжком оказался рядом и перехватил её запястье, удерживая за горло локтём другой руки.       — Вон отсюда! — рявкнул он двум парням, застывшим невдалеке, приводя их в чувство. Они выглядели как вчерашние дети, даже не в чунинских жилетах, потерянные и напуганные в эпицентре войны, и, кажется, не понимали, почему всё ещё живы.       Выронив кунаи, они бросились прочь. Одежда и протекторы — не Конохи. Это хорошо. Значит, его точно не узнают.       Пока он смотрел им вслед, пальцы левой руки Хотару быстро сложились. Секунда — и она провалилась из его хватки в тонкое ледяное зеркало, возникшее под ногами. Ещё секунда — оно истаяло. Итачи ощутил присутствие за спиной.       — Прости, — беспомощно произнесла она.       Завязался бой. Скорость и ловкость позволяли Хотару сражаться даже против его шарингана и даже без истинного намерения сражаться. Огненные сюрикены и снаряды пламени не всегда могли пересилить ледяные дзюцу Хьётона. И всё-таки против некоторых его техник у Хотару не оставалось шанса.       Сократив дистанцию, она вскинула катану и бросилась к нему. Итачи замер на мгновение. В ту же секунду лезвие разрезало плотную ткань плаща, прошло насквозь, там, где должно было быть сердце, и вышло из спины.       Хотару посмотрела на лезвие, потом на него и снова на лезвие. Внезапно в её глазах снова отразился тот же невыносимый ужас, что он уже видел однажды. При схожих обстоятельствах.       — Это тело боли не чувствует, — напомнил Итачи. — Всё хорошо.       Он сжал её стиснутые на рукоятке ладони, чтобы она не могла сложить печати. Рисунок томоэ в его глазах пришёл в движение и изменился. Воздух вокруг окрасился огненной-красной чакрой, и исполинская рука Сусаноо с силой прихлопнула Хотару к земле, обездвиживая по шею.       Оставленная катаной рана начала затягиваться тем же серым веществом, похожим на пепел, из которого состояло всё тело. Итачи отобрал у неё меч и отбросил в траву, опустился сверху, фиксируя вскинутые наверх руки своими.       — Как это случилось? — напряжённым голосом спросила Хотару.       — Как я и хотел. Всё успел, что планировал.       — Хорошо… — выдохнула она.       Её нужно было запечатать. Но Итачи медлил. Он не хотел использовать Клинок Тоцука, обрекая её душу на вечное заключение в подобном гендзюцу мире пьяных снов. Как Нагато. Он не был уверен, что даже отмена Эдо Тенсей сможет выдернуть её оттуда. Сделать это самому после отмены — вряд ли успеет.       Искать по лесу запечатывающий обычным фууиндзюцу отряд не было времени. Он и так достаточно уже его потерял, но продолжал оттягивать момент.       — Знаешь, — вдруг заговорила Хотару взволнованно, — я тогда как-то… Как-то не могла уйти… Не знаю, как это описать словами. Меня всё что-то держит между, не знаю… двумя мирами. А ведь говорят, что душа может не успокоиться, если у неё осталось незаконченное дело. Вот, кажется, у меня… — она осеклась и затем добавила задумчиво: — Но теперь как-то легче.       — У меня тоже есть что-то вроде маленького незаконченного дела, — сказал Итачи.       На её лице танцевали отблески огненной чакры, раскрашивая в тёплые тона бледную кожу. Хотару умеет складывать печати одной рукой — но он всё равно отпустил на свой риск правую и провёл освободившимися пальцами по её щеке.       Ничего. Она не была тёплой, не была холодной, как и его пальцы. Просто никакой, как были никакими их тела целиком, собранные из сероватого пепла, изощрённые клетки для выдернутых в этот мир душ. Даже прикосновения ощущаются совсем не так, как при жизни. Никак.       Итачи нагнулся ближе к ней и поцеловал. Неживые губы не могли почувствовать не тепла, ни нежности, совсем ничего. И даже сердца не было, чтобы что-то ощутить в нём. Но что это тогда замерло и заныло в груди?       Не то чтобы он часто думал о таких вещах тогда, между её и его смертью, у него хватало в те дни проблем, которые нужно было решить, и тяжелых мыслей — как и всегда, они не позволяли жить для себя и думать о чём-то таком простом и человеческом. Этот путь он выбрал сам. Но иногда всё же думал. А теперь, против воли оказавшись в этом мире вновь, многое узнал о последствиях своего выбора. И многое пришлось переосмысливать.       — Ну вот, — тихонько сказала Хотару через какое-то растянувшееся на маленькую вечность время. — Теперь совсем легко.       Тонкие серые листочки пепла начали отлетать от её лица, отслаиваться от одежды, ладоней в его руках. Он не смотрел на это, не хотел, просто наблюдал за её глазами — ровный свет зрачков неопределённого цвета, на фоне тёмной склеры теперь видно, что они и вправду немного светятся, ему не кажется.       Из леса, волнуя листву, прилетел порыв ветра, отбросил спадающие на лоб Итачи пряди и окончательно сдул её лицо и тело, превращая в груду серого порошка. Вещество рассыпалось, показывая спрятанный внутри труп неизвестного шиноби, но Итачи не смотрел не на него, а на едва уловимые взглядом тонкие очертания в воздухе. Хотару улыбалась.       — Увидимся, Итачи, — шепнул на ухо ветер, и её черты растворились совсем.

* * *

      Голос тихим эхом отдавался от каменных стен пещеры, пола и свисающих с потолка нагромождений сталактитов. Итачи единственным видящим глазом смотрел на замершего противника — его вид уже во многом потерял сходство с человеческим, но то выражение спокойствия, что застыло сейчас на белом лице, могло принадлежать только человеку.       — ...нас обоих использовали в мире шиноби. Он не смог ни простить, ни принять себя. Без сомнения, его действия неверны. Но вина за невозможность осознать это лежит не только на нём. — Итачи перевёл взгляд куда-то вдаль, как будто видя там что-то иное вместо темноты пещеры. — Не хочу, чтобы Кабуто не успел простить себя перед смертью, как не успел я.       Саске сжал зубы. Брови над алым светом Мангекё Шарингана сурово сдвинулись, выдавая напряжение и недовольство.       — Зачем тебе стараться ради такого презренного червя?! — процедил он со злостью. — Он ведь не чета тебе! Ты совершенен!       — Саске, — строго произнёс Итачи, заглядывая брату в глаза. — Я хотел взять тебя под контроль додзюцу, Котоамацуками. Я обращался с тобой как с ребёнком, считая, что ты нуждаешься в моей защите. Не верил в твои силы, — он немного помолчал и добавил: — Возможно, ничего совершенного в этом мире не существует. Вот почему две противоположности могут быть двумя сторонами одного целого. Они могут добиться успеха, лишь работая сообща. Подобно Изанаги и Изанами.       Где-то за спиной соскользнула с камня капля воды и звонко разбилась о землю. Тихий звук прошёлся эхом.       — Вглядись в меня и найди в себе того, кого не смог найти в себе я, — сказал Итачи. — Но не говори, что я был совершенен.