nothing at all

put down your cigar and pick me up play me your guitar, that song i love thirsty for your love, fill up my cup i only got good intentions, so give me your attention

***

      — Что ни капли не ревнуешь?       Вопрос тонет в гуле голосов, раскатистом эхе битов и звучащих прямо из динамиков грубых словах, от которых у Лисы мурашки по коже. Первые пару секунд она и не понимает, что с ней разговаривают, полностью очарованная, смотрящая на сцену восторженным взглядом, Лиса не обращает ни на что вокруг внимания, ровно до тех пор, пока ей не прилетает острым локтем в бок. Поворачивается она туда — в сторону недовольной чем-то подруги — скорее чисто автоматически.       — Что? — пытаясь перекричать музыку, спрашивает, по нахмуренным бровям понимая, что Джису что-то ей говорила. Та фыркает в ответ и придвигается ближе. Губы её двигаются, но до Лисы не доноситься ни звука, — Может, потом поговорим? Я абсолютно ничего не слышу, и, если честно, не особо хочу слушать, потому что вообще-то смотрю выступление!       Попытка докричаться до Джису с треском, совершенно (не)ожиданно, проваливается, но Лиса не сдаётся и, чтобы донести свою мысль, кивает в сторону сцены, где Чживон, заводя толпу, выдавая строчку за строчкой «наполненный злобой на прогнившую музыкальную индустрию» текст, который он написал ровно две недели назад, лёжа на мягком ковре на полу в квартире Лисы рядом с ней самой, делающей задание по истории хореографии, приподнимает футболку, чудом не зацепившуюся за кожаную куртку, оголяя пресс. Джису снова тыкает девушку в бок, с усмешкой на губах наблюдая за тем, как Лиса, краснея щеками, резко поворачивается к ней, смущённо отводя взгляд от сцены.       — Не ревнуешь, спрашиваю, — повторяет Джису ей на ухо, смягчившись, когда Лиса вновь поворачивается в сторону Чживона.       — Чего? — переспрашивает она, не особенно заинтересованная разговором, и ловит улыбку Бобби, которая, Джису уверена, явно адресована непосредственно Лисе, стоящей совсем близко к сцене — сбоку от неё, в зоне, которую кто-то, явно не в своём уме, окрестил «закулисьем», которого, на самом деле, в природе этого клуба не существует от слова «совсем». Девушка, светясь, улыбается в ответ.       Трек заканчивается, Чживон кланяется несколько раз и машет рукой на прощание, а Лиса в недоумении снова поворачивается к Джису, которая коротко кивает, указывая на столпившихся у сцены девушек, которые кричат и машут Бобби в ответ, надеясь заполучить хоть немного его внимания, и вновь повторяет свой вопрос.       — Онни, что ты такое говоришь? — удивляется Лиса, — Мы просто друзья. Я, правда, устала это повторять. Мне абсолютно всё равно на то, что эти девицы от него хотят.       Она оглядывает визжащую толпу с плохо скрываемым превосходством, что не укрывается от насмешливого взгляда Джису, и ярко улыбается Чживону, который спускается со сцены и, не обращая никакого внимания на других людей, идёт прямо к ней.       Снова включается музыка. Выходит другой начинающий артист, сменяя уже довольно известного на андерграундной сцене облезлых клубов и успевшего обзавестись фанатами Бобби, а Джису хмыкает, отходя в сторону. «Всё равно ей, оно и видно» — она закатывает глаза, когда Чживон заключает счастливую Лису в не особо похожие на дружеские объятия.       — Друзья они, конечно, — усмехаясь, тянет она уже вслух и тихо вскрикивает, когда кто-то, подкравшись к ней со спины, неожиданно прижимает её к себе.       — Подглядывать некрасиво, — шепчут ей на ухо до боли знакомым голосом.       — А хватать кого-то без их спроса красиво? — шипит Джису в ответ и отработанным ударом локтя отпихивает посмеивающегося Чжинхвана, который тут же крадёт всё её внимание своими глупыми насмешками.       Они оба совершенно пропускают тот момент, когда Лиса и Бобби выскальзывают из клуба.

***

      Сигарета тлеет в пальцах Чживона, он прижимается к холодной стене клуба спиной и, откидывая голову назад, выдыхает дым. Лиса сильнее кутается в кожаную куртку, которую Бобби, стащив с себя, протянул ей, как только они вышли из клуба со стороны запасного выхода в серую дымку городской ночи, необыкновенно холодной для конца весны и слишком тихой после грохота клубных динамиков, и тянется отобрать у него сигарету.       — Ну что? — спрашивает Бобби, смотря из-под ресниц на то, как Лиса, морщась, затягивается.       Ей, если честно, абсолютно не нравится курить, но нравится ощущать тепло пальцев Чживона своими, когда она забирает у него очередную сигарету, нравится чувствовать тяжёлый взгляд его тёмных глаз на себе в такие моменты, как этот, и, страшно признаться, нравится вкус губ Чживона на фильтре сигареты, делимой на двоих вот так, после его очередного выступления в зашарканном клубе одного из самых неприятных районов Сеула, в который она, Лалиса, сама ни за что не сунулась бы.        — А ты сам-то как думаешь? — улыбается Лиса в ответ на заданный вопрос и, стараясь казаться невозмутимой, протягивает ему сигарету обратно, — Ты же видел, как те девушки — твои, между прочим, фанатки — на тебя реагировали.       Слишком много презрения в голосе, слишком много ехидства — неудачная попытка скрыть детскую обиду. Лиса осекается, видя, как хитрая улыбка появляется на лице парня, и корит себя за проскользнувший в её словах намёк на то самое, неприятно скребущее где-то в груди чувство, о котором, смеясь то ли над ней, то ли над глупой ситуацией, говорила её онни, смотря на неё подозрительно понимающим взглядом, который ей за эти пару месяцев успел насточертеть. Подавляющее большинство их с Чживоном друзей — всё общее и никак не разграничивается — начали на них так смотреть, даже милашка-Розэ, вечно смущённая компанией бледнеющего от одного её вида Чжунэ. Особенно тошно от хитрющей улыбки Ханбина и от дурацкой привычки Донхёка подпихнуть её в сторону Бобби, где бы тот ни был, незаметно уступить ей место, если он сам сидит рядом с Чживоном, или отодвинуть кого-то другого, чтобы столкнуть их, после всех этих странных махинаций чувствующих себя не в своей тарелке, лбами. Впрочем, Юнхён тоже заслуживает отдельного упоминания в этом списке с его этим страшным взглядом, которым он их, Лису и Бобби, испепеляет, когда они оказываются рядом. Правда. Он смотрит на них так, что создаётся впечатление, что они на пару больны чем-то отнюдь не приятным и явно не излечимым, что делает всё ещё более неловким и странным. Лисе это не нравится. Не нравится, потому что кривые полуулыбки-полуухмылки, косые взгляды, шепотки за спиной, вопросы об отношениях прямо в лоб — спасибо прямолинейности Чану и ещё одно спасибо Чжунэ, который почти вовремя оттащил макнэ от Чживона, подавившегося чаем от неожиданности и самой Лисы, еле не задохнувшейся праведным гневом, готовой убивать, и свёл всё в шутку, — и собственное глуповатое выражение лица в отражении зеркала по утрам, появляющееся от простого «хэй» в вынесенном на главный экран телефона диалоге в одном из мессенджеров — всё это заставляет её думать о том, о чём думать не то что бы даже не хочется, а попросту нельзя. Для своего же блага нельзя.       Чживон выглядит пугающим, когда снова прикладывается к сигарете, тени играют на его задумчивом лице, грудь, обтянутая белой, влажной от пота, полупрозрачной футболкой, быстро и тяжело вздымается, а на губах застыла странная, почти что загадочная, слишком — до каждой маленькой трещинки на нежной коже — знакомая, чтобы быть таинственной, улыбка — он ещё не совсем отошёл от своего сценического, нахального и дерзкого, образа — и Лиса не может заставить себя отвести от такого него свой взгляд. Такой — «этот» — Бобби, крутящий зажигалку в длинных пальцах, стоящий на заднем дворе клуба, похожем на обычную неосвещённую подворотню, только что разнёсший в пух и прах — чисто фигурально, конечно, — очередную сцену, кажется ей опасным и немного, совсем чуть-чуть, жутким, потому что она уверена в том, что знает, какой Чживон на самом деле, что знает его, как облупленного, но в такие моменты он заставляет её усомниться в своих знаниях и в умственных способностях вообще, потому что в голове ни одной нормальной мысли — только пустота и его имя большими буквами — не хватает лишь мигающей красным лампы и сирены, «опасность, покиньте помещение», на фоне. И Лиса покинула бы, первой кинулась бы к дверям, но такой — «этот» — Бобби, глядящий на неё исподлобья чуть рассредоточенным взглядом, от которого её кожа покрывается мурашками, небрежно опирающийся спиной о холодную стену, разгорячённый и немного уставший, растрёпанный и замученный, кажется ей невозможно, просто невероятно привлекательным, оттого, что она знает, что такой он только рядом с ней.       Только рядом с ней после выступления расслабляется, только рядом с ней, покинув клуб через чёрный ход, позволяет себе выкурить одну — только одну — сигарету на двоих, только рядом с ней, вечно где-то совершенно случайно забывающей свою кофту, укутанной в его излишне для неё большую кожаную куртку, пропахшую сценой, тяжёлыми битами, острыми, как бритва, словами и слепящими вспышками, улыбается вот так, не совсем привычно, но открыто, и выдыхает с облегчением, с каждой затяжкой отпуская того, другого себя. С ней, Лисой, которая при всём при этом не может не чувствовать себя особенной, а потому виноватой, хотя бы в том, что она так, всеми этими мыслями, взглядами, желаниями, предаёт доверие Чживона, предаёт их хрупкое — чисто дружеское — равновесие. И это всё было бы ужасно неправильным, грубым по отношению ко всем, кого впоследствии это может хоть как-то задеть, если бы это делала действительно только она.       — Мне всё равно на их реакцию, — наконец-то говорит Бобби, немного хмурясь, — Мне нужно твоё мнение.       «Только твоё» повисает в воздухе, электризует неожиданно оказавшееся не таким уж и большим расстояние между ними, так и не произнесённое вслух. Сердце ухает в груди, и Лисе кажется, что мир плывёт перед глазами, когда их взгляды встречаются. Ей отчего-то хочется, чтобы Чживон снова обнял её, как тогда, в клубе, после выступления, как делает это каждый раз. Хочется, чтобы он прижал её к стене, зажав между ей и собой, хочется, чтобы выдохнул такой ненавистный, но необходимый, сигаретный дым прямо ей в лицо, хочется почувствовать жар его кожи на своей, хочется… Нельзя.       — Мне понравилось, — кратко, но искренне, Бобби кидает почти догоревшую сигарету куда-то себе под ноги и наступает на неё, носком кроссовка туша её о землю.       Лиса вздрагивает, когда он отталкивается от стены и протягивает ей руку, улыбаясь как-то по-особенному. Это выбивается из картины их привычного ритуала после выступления, как будто кто-то, споткнувшись, пролил на почти готовый холст в тёмных тонах ярко-красную краску, но она, не задумываясь, вкладывает свою ладонь в его, шершавую, тёплую, и улыбается в ответ.       Им пора возвращаться в клуб, друзья давно их заждались, но они оба, не сговариваясь, замирают на пару секунд, словно ожидая, когда вспыхнувшее между ними, абсолютно необъяснимое, страшно-волнительное и никому не нужное чувство усмириться, чтобы не отсвечивать им так ярко, чтобы не ловить на себе опять эти трагически-сопереживающие взгляды ребят. Лиса медленно качает головой в знак того, что им нужно идти, хотя чувствует, как её несостоятельное, глупое, бесполезное — только и умеет, что кровь качать, — сердце хочет остаться, хочет, чтобы она потянула Бобби в другую, противоположную от клуба сторону, чтобы бездумно гулять вместе по тёмным улицам города, хочет снова ощутить ту волну тепла, прокатившуюся по всему телу от одного касания чужой ладони, доставшую даже до него, заключённого в клетку рёбер. Хочется остаться, потому что Лиса видит в тёмных газах Чживона отражение своих желаний, потому что чувствует, как его длинные пальцы сильнее сжимают её ладонь, пытаясь удержать, не давая уйти, потому что где-то глубоко, наверное, в самом удалённом уголке души знает, чувствует, что он согласиться на всё, что она ему предложит, что пойдёт на многое рядом с ней, только рядом с ней, потому что его сердце, кажется, тоже хочет остаться.       Лиса снова качает головой, отгоняя глупые мысли, и тянет Бобби за собой, обратно в клуб, цепляясь за его ладонь изо всех сил, стараясь запомнить ощущение прикосновения его кожи к своей, чтобы, когда дверь захлопнется за их спинами, отпустить и отстранится, потому что не хочет рушить ту действительно хрупкую связь, образовавшуюся между ним, не хочет портить и так непоправимо сильно изменённую его присутствием картину своей жизни, не хочет лишиться возможности смотреть на визжащих у сцены девиц с плохо скрываемым превосходством, не хочет не иметь шанса делить на двоих одну сигарету, пусть даже ей не нравится курить, не хочет переставать думать о хороших рифмах и строгом ритме, лёжа посреди комнаты прямо на полу, застеленном мягким ковром, в своей квартире рядом с ним, откинув задание по истории хореографии и слушая слишком заумные, но такие интересные рассуждения о битах и музыке, не хочет забыть, как ощущается его разгорячённая кожа на её собственной покрытой мурашками то ли от холода, то ли от волнения, как чувствуется тяжесть его куртки на собственных плечах, не хочет не знать, каким он становится рядом с ней, только рядом с ней.       Дверь хлопает за их спинами, и они одновременно разжимают пальцы, отпуская друг друга, расходясь в разные стороны. Лиса тихо вздыхает, она не может позволить себе дать волю чувствам, не может так просто разрушить их дружбу в угоду мимолётному необъяснимому желанию, но это вовсе не значит, что ей этого совсем не хочется.

***

no, i can't keep denying every minute i think of you

***

your body's looking good tonight i'm thinking we should cross the line let's ruin the friendship, let's ruin the friendship do all the things on our minds what's taking us all this time let's ruin the friendship, let's ruin the friendship