Ведьма

— Что же ты творишь, Кароль?..       Его элитный внедорожник уже добрые двадцать минут стоит у ворот её не менее элитного дома. Сам он все это время наблюдает за ней, боясь сделать лишний вдох: её хрупкий силуэт в объятиях чёрного пеньюара чёткими очертаниями обрисован на фоне приглушенного света спальни.       Она стоит у любимого панорамного окна, задумчиво всматриваясь вдаль — он не видит выражения лица, но будто чувствует каждой клеткой, каждым нейроном бескрайний полёт её мысли. Её руки едва касаются оконного стекла и оно будто превращается в разгорячённую сталь: плавится от тепла её пальцев — пусть и всегда холодных, переливается всеми оттенками красного и изгибается, будто под давлением дыхания талантливого стеклодува.       Он не может оторвать взгляд уже наверняка дольше, чем полчаса, и ровно столько же не понимает: то ли это закат замер в её окне, то ли Кароль, самая что ни на есть настоящая, ведьма... Или несчастные, маленькие серые клеточки его собственного мозга просто отказываются адекватно работать после трёх суток, проведённых в павильоне в подготовке к финалу? Да, пожалуй, эта версия звучит более правдоподобно.       Кароль всё это время не замечала его — или попросту игнорировала, и это чувство собственной никчёмности перед величием её несносного характера медленно, но очень уверенно пожирало изнутри. Она стояла возле окна словно статуя, не двигаясь абсолютно, только вырисовывая дикие, странные и для одной себя понятные узоры кончиками пальцев на окне. Приковывая к себе взгляд и завораживая, словно ангел или дьявол, или какое-то неизвестное существо, что есть воплощением первых двух.       Выбивая из лёгких весь кислород и затуманивая рассудок.       Ведьма.       Он чувствовал, как по спине гадюкой ползёт чувство животного интереса, где-то под лопаткой впиваясь тонкими клыками в грубую кожу и выпрыскивая яд дурных предположений. Мысли варились в разгорячённой голове, словно в разогретом котелке, и свивались клубками дыма — казалось, ещё немного, и они разорвут барабанные перепонки изнутри.       И весь этот хаос требовал только одного — покоя. Вечного покоя её холодных ладоней, трепетного взгляда и покорной улыбки. Необъятного покоя всей её сущности. Покоя, которым она не была сама, которому была абсолютной противоположностью, но который вселяла в каждую клетку человека, рядом стоявшего, дышащего с ней одним воздухом.       Он выдыхает, опускает глаза и сразу же поднимает обратно, цепляя взглядом ее хрупкость, блеклость и почти что призрачность. Кусает свои пальцы, наблюдая за ее, тонкими и длинными, изящно танцующими в такт с его мыслями. Ловит себя на мысли, что она словно дирижер его хаоса; кукловод-Карабас, а он жалкий Пиноккио.       Срывается с нагретого места на капоте и, перебарывая слабость в затёкших ногах, направляется в её покои — хранящие его покой. Успевает только мысленно отчитать Кароль за легкомысленность, оставив позади незапертые ворота и входную дверь, и глохнет от пустоты её дома. На пару секунд останавливается в раздумьях: а имеет ли право так поступать? Достаточно ли полномочий? Но нить крепчает с каждым шагом и он — точно кукла — перестает думать вообще.       Преодолев первый лестничный пролет, слышит её голос. Она что-то тихо напевает — он пока что неспособен разобрать, что именно, но сердце пропускает сквозь себя знакомые ноты. Поднявшись на верхний этаж, останавливается в дверном проёме и замирает, снова чувствуя всю её хрупкость на расстоянии в несколько метров. Замечает, что стекло под её руками действительно переливается мягким светом и в какой-то момент приобретает желтоватый оттенок. — Лёша...       Кароль не спрашивает, просто утверждает, спокойно и тихо, и ему кажется, что её голосовые связки находятся в его голове. Она не разворачивается, всё так же стоит неподвижно, только обхватывая ладонями собственные плечи, будто пытается исчезнуть, избежать встречи с ним.       Потапенко забывает дышать и очень чётко чувствует, каково это, когда шарики едут за ролики. Будто несуществующие шестерёнки в правом и левом полушарии начинают вертеться в разные стороны, весь механизм трещит по швам и рассыпается на детали. — Лёша.       Он зачем-то повторяет собственное имя, подходит к ней слишком близко и, накрыв её ладони своими, прижимает к себе. Чувствует, как она дёргается, но не сопротивляется. — Мы с тобой сегодня два лузера.       Едва разборчиво шепчет, теряясь носом в её растрёпанных волосах. — У тебя второе. Лузер тут только я, но, честно, мне плевать. Диму жаль.       Тина, наконец, разворачивается к нему и как-то нервно усмехается. Лёша играет рукой в её волосах и долго всматривается в глаза: сегодня пустые, чужие и далёкие. Чувствует их холод и невольно дёргает плечами. — Если лузер ты, лузером буду и я, — он сжимает её ладонь в своей, свободной рукой прижимая всю её, такую маленькую, к себе. — Что с тобой сегодня?       Она молчит и дышит, громко вдыхая и рвано выдыхая воздух. Бездумно улыбается и, будто сама себе, отрицательно мотает головой. Шепчет: «Всё хорошо», и, наконец-то, обнимает рэпера в ответ. Утыкается подбородком в его грудь и смотрит на него снизу вверх уже совсем иначе. Тепло и спокойно. Нежно, ласково, как-то особенно трепетно. Кароль слепо ищет его пальцы, переплетает в замок со своими и поднимает на уровень лица.

пальці в темряві торкаються твоїх...

i все стає ясніш

ми сплетені в вузли

      Потапенко молчит и прикрывает глаза, чувствуя, как по венам растекается тёплое чувство беспечности и покоя. Им ни к чему слова и мысли. Расстояние в миллиметрах и электрический ток, дарящий ламповое ощущение близости.       Кароль касается губами его ладони и что-то шепчет, отстраняется и любуется на новое коричневое пятнышко — на новую родинку, свою метку на его теле. Тянется на носочки и целует.

і я від тебе вкриваюсь родимками

це тому що ти моє сонце

ти моє сонце...

Растворяется. Согревает. Успокаивает.