Ведьма

      Утренняя свежесть пахнет небом, влагой земли и полусладкой мятой. Прохладный воздух миллиметрами целует плечи, шёлковый пеньюар с которых всё спадает в хаосе движений рук. Лёгкие наполняются апрелем, а кровь в сонной артерии всё пытается уловить ритм барабанящих капель дождя. Фарфор её кожи кажется почти прозрачным на фоне сереющего утра.       Кароль сидит у рояля, но мыслями где-то в прострации — в одной из тяжёлых туч, влажным синтепоном нависших над землёй. В ушах звенят басистые раскаты грома — она чувствует их каждым нервом. Они прошивают всё её существо насквозь тысячами молний, касаются самых тайных уголков сердца и будоражат сознание.       Руки дёргаются от внезапно нахлынувшего импульса, но необъятное желание коснуться клавиш инструмента мягко притупляется под давлением прерывистого дыхания Потапенко — всё ещё спящего, в позе морской звезды на скомканном одеяле.       Тина на какое-то мгновение зависает, умилённо наблюдая за этим огромным плюшевым медведем, улыбается и втыкает подбородок в колени. Чувствует, как по телу разливается нежность, руки и ноги становятся ватными, всё её существо будто обволакивает тягучей патокой. Хочется петь. И танцевать. КричатьЛюбитьЦеловать. Удушить его в своих объятиях.

и жить.

Но страшно даже вдохнуть. Вдруг всё растворится?       Прохладный ветер, точно пятилетний шалунишка, врывается в спальню через открытый балкон, путается в медовых волосах и несмело целует бледную щёку. Проскальзывает по шее, оставляет леденящий отпечаток на ключицах и спускается по спине. Внутри всё сжимается от нового, совсем непривычного или же просто давно забытого, необъятно трепетного чувства.

м у р а ш и т

      Дождь… Он всё падает, въедаясь под кожу шлейфом чего-то небесно-недостижимого, родного, запомнившегося с детства. Родом с тех времён, когда каждая грязная лужа казалась целым маленьким миром, отдельной вселенной, каждую хотелось измерить и изучить. С каждой каплей дождь приносит весну, смывает гадкие остатки холодной зимы и одиночества. Зябкость надежд пропитывается в кожу, переплетается с сосудами и, смешавшись с кровью, заставляет сердце пропустить удар.       Грифель карандаша оставляет четкие очертания звуков на бумаге: ноты выстраиваются на разных высотах этажами, звучат ливнем и разбивают его монотонность игривым стаккато. Ещё пару исписанных нотами листов валяются в творческом хаосе вокруг рояля.       Кароль чувствует дыхание ветра, пропитаны сыростью касания его холодных губ и пальцев, закрывает глаза и теряет связь с миром и временем. По сценариях дешёвых мелодрам в воздухе должна бы парить ностальгия, но… Нет, хрупкое счастье и какое-то глобальное спокойствие переполняют лёгкие.       Тина слышит шорох одеяла, ленивые шаги за своей спиной и расплывается в хитрой улыбке задолго до того, как чувствует на плечах приятную тяжесть больших ладонь. Жмурит глаза и втыкается затылком в тёплую, сонную тушку Потапенко. — Доброе утро, крошик…       Он будто боится быть громче природы за окном и говорит шёпотом. Наблюдает, как на её щеках появляются ямочки и светятся глаза. Его голос бархатно-хриплый и от того по коже снова мурашки. Кароль становится в его объятиях ребёнком. Плавится и вот-вот растечётся лужицей. — Лучшее утро, Лёш, — её голос почти беззвучный, после ночи охрипший, но все крайне понятно и без слов.       Лёша чувствует щекой пульсирующую венку на её шее, убирает пальцем медовую прядь волос и робко касается губами кожи за ухом. Тина чихает, импульсивно дёргается, улыбается и с закрытыми глазами трётся щекой о его ладонь. Он желает ей быть здоровой, смеётся и умиляется этим кошачьим повадкам. Его прошивает насквозь её нежностью. Он каждым нервом чувствует всю её хрупкость и задыхается от эфемерности бытия.       Потапенко поднимает Кароль со стула, сам садится на него и усаживает её к себе на колени. Она снова улыбается, какое-то время суетится, пытаясь сесть поудобнее. Обхватывает ладошками его лицо и прижимается своим носом к его, совсем по-детски, забавно зажмурившись. Будто хочет что-то сказать, выразить все свои эмоции сразу, но боится рушить блаженство тишины.       Её пальцы всегда холодны, улыбка — необъятно теплая, согревающая всех и всё. Глаза, глубже Марианской впадины и роднее собственного отражения в зеркале. Она вся — такая родная, привычная, своей неизмеримой любовью обволакивающая все его существо. — Где я был всё это время?       На этот раз молния попадает прямо в солнечное сплетение. Кароль прячет поникший взгляд, втыкается в его плечо и пытается отключить рассудок. Его пробивает током насквозь. Он только что в собственных руках не удержал сердце своей хрустальной девочки и в очередной раз безжалостно швырнул в него камнем своей глупости. Зачем-то снова напомнил о том, что она так отчаянно пыталась вычеркнуть из своей головы. — Прости… Пожалуйста.       Потапенко задыхается от собственной вины и чувствует, как сердце от волнения готово выпрыгнуть из грудной клетки. На улице шумит небо, в этот раз — особенно громко и страшно. Кароль испуганно дёргается и прижимается к нему ещё ближе. Лёша не знает, куда себя деть, но прижимает её к себе, широкой ладонью робко проводя по спине. — Я… Люблю тебя. Слышишь?       Он касается губами её макушки, закрывает глаза и забывает дышать. И она слышит. Слишком отчётливо. Слышит, как в его груди бешено колотится сердце, голос обрывается и к горлу подкатывает ком. Чувствует его любовь каждым миллиметром своего существования и его страх её потерять. Поднимает взгляд, цепляет его такой потерянный. Молча смотрит, долго и пронзительно, нервно усмехается и отчаянием понимает: не может.       Она — стойкий оловянный солдатик, леди-босс и, откровенно говоря, фатальная женщина не может перестать плавиться от шоколадных глаз напротив. Не может стереть его имя со своих ладоней и выбросить его из своей жизни — насколько бы сильно больно не было находится рядом. — Если бы ты только знал, Лёш, как я сильно тебя ненавижу…       Она судорожно, полушепотом выдыхает ему прямо в ухо, ногтями слегка царапая его лысину. Закрывает глаза, слепо находит его губы, но не спешит целовать. Всё ещё злится. И Лёша отчётливо чувствует это, когда на свой страх и риск целует первый. Её зубы впиваются в его нижнюю губу без пощады, но зато Кароль наконец-то снова хитро улыбается, резко разворачивается в сторону рояля и поднимает с пола исписанный нотами лист. — Сыграй со мной.       Потапенко двигается ближе к инструменту и смотрит на Тину если не с изумлением, то с удивлением точно. Он? Играть на рояле? Когда занимался подобным в последний раз — даже не вспомнит. — Ну, пожа-а-луйста…       Она пытается закрепить на рояле несчастный листик с нотами, за которым Лёша внимательно следит, пытаясь на глаз оценить сложность предстоящей задачи. — В четыре руки? Кароль, я никогда в жизни такого не делал, у меня ни черта не получится.       Тина бросает на него укоризненный взгляд и тот понимает: смысла спорить дальше нет. «Дождь» — значится вверху листа аккуратным почерком. И в какой-то момент небо начинает барабанить каплями ещё громче, будто пытаясь подпевать.       Кароль переплетает их пальцы, на пару секунд закрывает глаза и глубоко вдыхает, будто готовясь к чему-то действительно особенному. Выдыхает и пытается объяснить Лёше его часть дела. Снова закрывает глаза и её пальцы наконец-то касаются клавиш.       Потапенко по памяти играет свою часть, что, на его удивление, оказывается не так уж и сложно, и с интересом наблюдает за своей партнёршей. Она в один момент меняется в корне — превращается в ту версию себя, которую никто и никогда не видел. Лёша прислушивается и понимает, что они звучат синхронно небу за окном. В один момент теряется в прострации и только слышит, как из-под её пальцев всё льются молнии, срываются раскаты грома и звучит каждая капля дождя.       Ему кажется, она сумасшедшая. Самая сумасшедшая из всех, кого он когда-либо встречал. Она — что-то не отсюда, неземное создание, и чувствует всё определённо глубже, чем остальные. Она растворяется в каждом звуке, и он снова теряет рассудок. Будто околдованный. Кажется, что она не здесь: где-то стоит по колено в морской воде и танцует с забавным ветром. Он путается в её волосах, целует шею, плечи, лицо и оставляет на лбу благословенный отпечаток. Она подобна ему, совсем не материальна и насквозь пропитана свободой. Или среди бесконечных трав, шёпотом, наедине с угрюмым небом. Чувствует всю его близость, прохладными каплями стекающую по щекам. Пропускает сквозь сердце его ток и руками пускает обратно молнии. Чувствует каждую вибрацию грома и в глазах своих хранит радугу.       С каждым мигом он всё больше начинает сомневаться в здравии собственного ума. Звуки рояля и ливня за окном теперь звучат тише, будто отдаляются, а вскоре и вообще исчезают. Лёша чувствует влажное дуновение ветра и наконец открывает глаза. Тина держит его за руку и улыбается. Так счастливо, будто ребёнок, которому наконец разрешили скушать всё сладкое мира.       Сквозь угрюмые тучи пробивается широкий луч света и попадет прямо в окно. Он целует рыжую макушку, и Лёше кажется, что Кароль начинает светиться. С улицы доносится песня какой-то лесной птицы, Потапенко закрывает глаза и даже не пытается понять, что только что происходило.       Он притягивает Кароль к себе поближе. Целует. На небе сияет радуга. Он долго всматривается в глаза напротив и четко осознает: эта радуга начинается здесь.