Любовь в печали

Сухое прикосновение холстины к коже вызывало тошноту. Во рту становилось так горько, что приходилось постоянно сглатывать огромные комья эмоций, подкатывающие к корню языка. Зрачки подрагивали, пытаясь сфокусировать взгляд перед собой, но ничего не получалось. В этой необъятной тьме из размытых воспоминаний, постепенно тлеющих в подкорке подсознания, её разум начал отпускать прошлое, привыкая к яркому свету настоящего. Незнакомые презрительные лица забывались, как и их слова; мелочи и кратчайшие детали самых страшных дней становились такими ненужными — пустыми. Но в сердце жило одно — самое страшное и животрепещущее воспоминание. То, которое она хотела навсегда забыть, просыпаясь с глупой улыбкой на лице, обзывая его простым кошмаром, пережитком проклятия брошенной принцессы. Если бы… Если бы в нём не было столько жгучей боли и невысказанных слов. Она бы забыла… Забыла, как и желала называть этого человека отцом. Толстая льняная веревка пахла сухими травами, напоминая о тихом детстве в Рубиновом дворце. Когда она была совсем крохой и собирала полевые цветы и плела венки Лили. Но он и её отнял, равняя добрую душу горничной с растоптанными лепестками ромашек. Шершавая поверхность неприятно терлась об влажную кожу, подобно скользкой змее, обвивающей жертву. Тьма хотела заглянуть в её глаза, насладиться агонией и ужасом, отливающим в топазовых зрачках. Он смотрел на неё также, отдавая приказ о казни. Петля медленно стягивалась, создавая тугое кольцо вокруг шеи. Девушка нервно задышала, проталкивая искусанные пальцы в небольшую щель между кожей и веревкой. Она не могла умереть… Уйти без ответа, без осознания того, за что именно заслужила такое суровое наказание. Она хотела знать, за что её ненавидят. Разве это ненормально — желать любви своего отца? Неужели она не настолько хороша для того, чтобы быть признанной его ребёнком? Ради того, чтобы получить лишь его кроткий ласковый взгляд… Она готова умереть. Умереть со счастливой улыбкой на лице, зная, что хоть раз она не была ему противна. Но даже этого она не достойна. Последний всхлип надламывается, когда петля ловко стягивается, выдавливая жизнь из хрупкого тела глупой принцессы. Неважно, какой она являлась или хотела быть, прилежно учась и безмолвно выполняя требуемое от принцессы. Если человек не любит тебя, ты не сможешь его заставить принять твои чувства. Быть нелюбимым страшно и обидно. Быть любимым им невыносимо больно. Но она бы привыкла к боли ради одной черствой крохи внимания. Широко распахнув стеклянные глаза, Ати истошно закричала. Ей мерещились картинки тех дней, разрывая слабое сердце в клочья. Она не чувствовала себя живой. Приложив дрожащие пальцы к горлу, Атанасия пыталась снять несуществующую петлю, сдирая кожу. Она не ощущала как под подушечками вздымаются вены, как её буквально трясет от пережитого. Ей было так холодно… Будто она и вправду оказалась мёртвой. Рухнув на спину, принцесса заплакала. Разум переживал собственную смерть, оставаясь там — в потугах тьмы и страха. Сердце сбилось с нормального ритма, эхом отдаваясь в ушах. Кровь кипела, обжигая внутренности отчаянием и фантомной болью. Её аккуратные ногти остро впивались в размягченную кожу, оставляя тонкие красные полосы. Сначала едва заметные, затем —проступающие из-за алых капель крови. Лебединая шея принцессы походила на поле боя сражений страхов и здравомыслия. Она делала себе больно, пытаясь добраться до глотки, вытащить застрявшее внутри чувство, но… Петлю туго затянули, оставляя темные пятна на невинной душе. Тонкие капли крови превратились в поток бессознательных действий, убивающих её изнутри. Тьма, некогда дарящая тепло и ласку, перестала быть спасением. Она пожирала душу изнутри, сжигала последние искры на чудо. Смерть заберёт её и никуда не отпустит. Она вновь будет жить в золотой клетке. Ей опять обрежут крылья и заставят петь балладу о проклятой принцессе. Снова и снова. Всю её короткую жизнь, всю вечность… В ворохе страшных мыслей и старых воспоминаний она потерялась во времени и пространстве. Люди вокруг стали блеклой картинкой, не имеющий никакого значения. Какая разница, как к тебе относятся посторонние, если их доверие можно купить красивыми глазами и вниманием влиятельных людей? Стоит ей перестать быть любимицей повелителя, как все от неё отвернутся… — Клауди! — детский голосок громко всхлипнул, ударяя по тонкому слуху девушки. — Клауди!.. Чьи-то маленькие ручки прикоснулись к ней, отгоняя скверну. Этот ребёнок… Он был копией её самой, параллельной версией. Так почему же… Она так печётся о ней? Почему относится как к старшей сестре?.. Атанасия не понимала, не могла даже представить, что движет юной принцессой. Сердце стремительно падало вниз, ударяясь о стенки желудка. Воздух в легких наконец начал теплеть, а слюна во рту перестала быть до ужаса горькой. Когда взгляд окончательно прояснился, первое, что увидела Клауди перед собой — это заплаканное лицо семилетней Атанасии. Её большие топазовые глаза с неподдельным страхом заглядывали прямо в душу. — Клауди… — растеряно произнёс ребёнок, увидев, как старшая сестра наконец обратила на неё внимание. — Клауди! Ати вжалась в ослабевшее тело своей сестры, боясь снова потерять её. Тихие всхлипы вперемешку с невнятным бормотанием под ухом играли на натянутых нервах Клавдии. Приглушённая мольба звучит так болезненно и искренне, что на сердце остаются кровоточащие раны от когтей грехов. Её голос звучит сломлено, как и самой Атанасии. Крохотное тело дрожит от пережитых эмоций, не справляясь с напряжением. Она и сама была такой — хрупкой и слабой. Не знающей, что мир может раздавить обессиленного, прижав к земле, удавив и оторвав крылья. — Клавдия ни в чем не виновата… Клавдия заслужила свою жизнь… «Ничего я не заслужила», — больно укусив себя за язык, Обелия хранит тишину, продолжая гладить сестренку по спине. — Клавдия хорошая… «Из-за своей доброты я чуть не поплатилась жизнью», — Клавдии было противно от самой себя, но лгать она не умела. Или не хотела? Скорее, не было никаких причин лгать, даже самой себе. Но юная принцесса была совершенно другой. Для неё — милой и невинной девочки, живущей в прекрасном дворце, в окружении семьи, являлось огромным шоком увидеть кровь и страх, который сочился из нанесённых ран Клавдии. — «К чему эта доброта?» Но скажи она что-то столь жестокое, что и её отец, чем бы она отличалась от него? — Всё хорошо, Ати… — Но тебе… — Всё хорошо… Может, отец вырвал ей крылья, отнял мечту. Но не отнял их у другой Атанасии. «Я отдам разум империи, а сердце своей семье», — стирая последние слезы с округлого лица Ати, Клавдия постаралась как можно ярче улыбнуться, пытаясь внушить надежду ребёнку, которую сама не имела. — «Ради тебя».