Я нарисую твои глаза

Есть натуры дающие. И есть — воздающие. Ф. Ницше.

      Уверенными шагами отмеряя границу квартала Монпарнас, он сворачивает к припаркованному краснощеким французском таксистом кэбу. Тот даже не спрашивает о направлении. Лишь с услужливый улыбкой берет всученную им длинной рукой, с пальцами в непонятного оттенка разводах, купюру. Монмартр.       Вообще-то погода сегодня славная и можно было бы совершить пешую прогулку, надышаться весенней свежестью, что мешается в воздухе с запахами кофе, ароматной выпечки, раннего спиртного и дешевых духов, которыми пользовались те кокетливые, ярко разнаряженные девицы, все чаще и чаще попадающиеся на бульваре, куда сейчас подъезжает такси.       И правда, не помешало бы. Но в последние дни, а может — недели, ноги как-то слабеют в коленях и ему все сложнее и сложнее стоять посреди своей скромной квартирки на Монпарнасе и ночными часами творить по-особенному видимый им мир.       Среди всех этих предлагающих себя бесстыдных лиц, до верхушки напудренных и напомаженных, он давно уже приметил одно.       Мужчина. Вернее, юноша — лет 17-18 — не больше. Высокий, одетый много скромнее окружения, но все равно видно, что на работе.       Он давно заприметил этого мальчика: загорелое лицо — ни намека на пудру или даже дешевый тальк; приятной полноты губы и темные глаза — огромные, в пол лица, чуть раскосые к внешним углам. Явно не европеец. Скорее — Азия, и это, в общем-то, неудивительно, учитывая, что Париж начала века кишил эмигрантами всех социальных классов.       Он и сам был приезжим, попавшим в этот город в надежде снискать признание. Но пока своим ремеслом мог лишь заработать себе на аренду более, чем скромного жилища, двухнедельный провиант и плату другим, еще большим беднякам, чем он, — за их особые услуги. Он решается уже неделю. Наконец, всё. Сегодня. Надо покончить с этим — лучшего варианта все равно не найти.  — Сколько берешь? Кажется, его вопрос несколько ошеломляет адресата. — Мм… смотря, что ты захочешь и сколько времени пожелаешь провести со мной.  — Думаю, вечер. И ночь. Утром будешь свободен.  — Боюсь, это дорого для тебя, — не хочу обидеть, конечно, — но ты ведь тоже не из Отель-де-Виль… хватит ли за всю ночь? — юношу вдруг что-то забавляет; улыбаясь, он добавляет: — Да и выдержишь ли сам, м?  — Тебя это не должно волновать. Так сколько?  — Две сотни. Мальчик явно новичок в этом деле. И совсем не разбирается… ладно, оно и к лучшему.  — Плачу три. Если не станешь задавать лишних вопрос и сделаешь все, как я скажу.  — Договорились. Он почти выдыхает, словно камень сошел с души, но губы его непроизвольно выдают вопрос:  — И что, вот так, с любым согласишься. Даже за две сотни?  — А что? Деньги хорошие. Да и сотню сверху не каждый предложит.  — И не побоишься? А если покалечат тебя там, или даже убьют?  — Что ж поделаешь. Меня никто не заставлял идти на улицу. Сам выбрал этот путь.  — Лжешь. Наверное, отец промотал все состояние, сам где-нибудь спивается под забором, а ты единственный, кто семью кормить может. На фабрике или в порту грузчиком, чай, две недели надо вкалывать, чтобы заработать то, что за эту ночь получишь. Я прав? Юноша на мгновение отводит взгляд, а затем с вызовом вскидывает подбородок:  — Тебе какое дело? Сделаю все по высшему классу. Останешься довольным.  — Как скажешь.  — Куда мне прийти? Он достает из кармана подобие записной книжки и отрывает из нее листок с уже написанным на нем адресом.  — Монпарнас? — читает юноша. — Так чутье меня не подвело. Ты тоже из эмигрантов?  — Допустим.  — А я смотрю, что лицо у тебя… ладно. Это ведь уже не мое дело.  — Верно. Придешь к семи вечера. И не опаздывай.  — Хорошо, — кивают в ответ. — Как мне тебя называть.  — Это так важно?  — Ну… просто, любопытно. Можешь и не говорить. Он обводит простодушно разглядывающее его лицо задумчивым взглядом:  — У меня длинное имя. Полагаю, впрочем, как и у тебя. Но можно просто «Мью».  — Хорошо, Мью. Я Галф.       Но его, кажется, уже не слушают, ибо имя свое он произносит вслед удаляющейся от него, чуть ссутулившейся в плечах, спине.