Я нарисую твои глаза

      Ощущение тяжести и помятости во всем теле. Ему кажется, что тонкая кожа до предела натянута на суставы — чуть согни локоть или колено — и разрыва не избежать. Гул в висках, волнообразно отдающийся над глазницами. Попытка неловкого поворота головы — и кровь вот-вот хлынет из правого уха. По крайней мере, так сейчас мыслит о своем состоянии понемногу приходящий в себя Мью.       С трудом ему удается повернуть свое отяжелевшее тело набок, так что сквозь все ещё плотно сомкнутые веки по глазам бьёт свет из оконца напротив. Здесь до Мью начинает доходить: он на диване. На том самом, где накануне так безрассудно ласкал и целовал мальчика с улицы. Вот только где тот сейчас?       Он помнит, как все помутнело и завихрилось перед глазами. Даже тот миг падения на пол запечатлелся в его памяти. Но дальше — провал. А сейчас — жуткая боль в затылке и сжимающийся от голода желудок: сколько он уже не получал и крошки пищи? Сколько он сам вообще здесь лежит уже? И… почему он не на полу? — Уже лучше?       Голос, вроде, его. Если, конечно, рассудок не помутнел окончательно и это не болезненные галлюцинации. Надо открыть глаза.       Свет и правда льется сквозь не задернутое пыльной тафтой окно, и он такой вялый — последний свидетель умирающего дня. Но ведь было так темно уже?..       А его открывшемуся взору предстает сидящий на стуле, совсем близко к изголовью дивана, Галф. Лицо его встревоженное и уставшее. Под глазами проступают знакомые грязно-серые разводы. — Тебе лучше? — мальчик повторяет вопрос.       Мью пробует разомкнуть губы, но в гортани — сущая пустыня. Галф догадывается, в чем дело. Поднявшись с места, он идёт к столу и скоро возвращается к дивану со стаканом воды, приговаривая: — Если можешь, встань и выпей воды… И ещё тебе поесть нужно.       Мью все хорошо слышит, но помнит, что есть-то особо и нечего. Где-то правда оставался хлеб и немного масла. Или он все умял накануне днём? — Сейчас что, уже вечер?.. Я что-то запутался, — тихо говорит он, отпив пару глотков из поданного ему стакана. — Да… Ты почти сутки не мог прийти в себя. — Мгм, — срывается что-то непонятное с наконец получивших влагу губ. — Что-то мне поплохело, видимо. — Ещё бы, — Галф вновь присаживается на стул, придвигая его ещё ближе. — Сколько ты не спал и не ел по-хорошему, а?       Мью молча закрывает глаза и пробует сдвинуть колени, чтобы присесть. Уперевшись спиной в диван, через боль выгибается и все-таки принимает вертикальное положение. Уткнув острые локти в колени, роняет лоб на сложные вместе ладони. — Тебе правда нужно поесть. И… Наверное, нужду справить.       Мью отрывает лицо от ладоней и вновь замечает это нелепое смущение на лице Галфа.       Ну вот как он такой на улицу торговать собой решился пойти? Уму непостижимо!       Но Галф прав: низ живота распирает, нужно встать и дойти до уборной, пока прямо при нем тут все не произошло. — Давай помогу? — Галф предлагает участливо. — Ещё чего. Я уж как-нибудь сам.       У него хватает сил, чтобы умыться. А пока он немного приводит себя в порядок, Галф уже сидит на стуле, держа в руках глубокую тарелку, на которой Мью различает щедрую порцию холодного вареного картофеля, половину цыпленка и два больших ломтя свежего хлеба. — Это ещё откуда? — недоверчиво интересуется он. Галф пожимает плечами: — Пришлось взять твои деньги… Извини, что без спросу. Да и как было спрашивать? Просто… Поешь, пожалуйста, тебе это правда нужно. — А ты хоть понимаешь, что это были деньги, чтобы тебе заплатить? Последние. Больше у меня нет. И не появится, пока не продам картину. — Понимаю. Я потому и взял… Что все равно — для меня. А раз так — как хочу, так и распоряжаюсь ими.       Мью со вздохом садится обратно на диван и, постреляв глазами из стороны в сторону, берет из рук Галфа тарелку: — Спасибо, конечно, — он отправляет в рот отломленный кусок свежего хлеба, блаженно ощущая вкус его свежести, — но, по-моему, ты дурак. — Наверное, — вновь пожимает плечами Галф.       Почувствовав первые признаки сытости, Мью обращается к нему: — Сам почему не ешь? — Я уже поел. Пока ты… пока ты спал. — М. И долго я спал? — Почти сутки. — А ты? — Я? Ну… Я немного вздремнул, когда доктор ушел… — Кто?! — лицо Мью вспыхивает почище этого мальчика. — Какой ещё доктор?       Галф делает вдох и относит тарелку с остатками ужина на стол. Затем возвращается к Мью, но садится не на стул, а подле него — на самый краешек дивана. — Объясни толком, про какого доктора ты говорил? Галф решается: — Ты напугал меня… очень напугал, когда вчера так свалился здесь… Я кое-как на диван тебя уложил. Взял деньги, хотел до аптекаря — а потом сообразил, что так поздно уже все закрыто. Ну я и вспомнил, что… что недавно был с одним доктором. Вот… Адрес его знал. Я говорил тебе, что не все мои клиенты такие уж ублюдки. Он сразу помочь согласился. Осмотрел тебя и сказал, что у тебя сильное переутомление и истощение. Так что тебе просто нужно хорошо отдохнуть и начать нормально питаться. Чтобы вот так не падать в обморок ни с того, ни сего.       Чем больше Мью его слушает, тем сильнее в нем начинают бурлить самые разные чувства. Одно из них, к несчастью, в запале пересиливает другие: — Спасибо тебе. Галф… Спасибо! — отнюдь не благодарным тоном, чуть ли не сквозь зубы, холодно выдает Мью. — Какие, оказывается, высоконравственные шлюхи на улицах работают. Да вам там, в пору, приют милосердия открывать.       Галф совсем не ожидает подобной реакции. Опустив глаза в пол, тихо отвечает на такую благодарность: — За что ты так со мной? Я правда хотел помочь. — Серьезно? А с этим твоим доктором ты как за его услуги расплатился? Ртом или задницей? Или всем сразу?       Чувство непонимания и обиды хлещет в груди. Галф мигом соскакивает на ноги и бросается прочь, но его успевают схватить за руку, а сам Мью, спохватившись, что натворил, на дрожащих ногах встаёт следом и, перехватив другой рукой мальчика поперек груди, прижимает его спиной к своей, горячо шепча ему в висок: — Прости меня, прости, это не ты — это я дурак, — разворачивает Галфа лицом к себе и обнимает обеими руками, совсем не сопротивляющегося, обмякшего в его натянутых вен руках. — Не слушай меня, дурака такого!.. Мне ещё тогда не надо было тебя отпускать; надо было вот так вот прижать к себе и не отпускать, слышишь? Чтобы никто, ни один из них тебя и пальцем не тронул…       Он замолкает. Замолкает, потому что его слова глушат все громче и громче звучащие всхлипы, а ткань на груди становится мокрой от слез Галфа. — Я зн-нааю, к-кто я… — горько раздаются заикающиеся слова. — Необязательно каждый раз напоминать мне об этом. Но я правда просто хотел помочь… А этот доктор, он хороший человек… Ничего он с меня не взял. А ещё, — Галф начинает часто дышать, и Мью понимает, что тот вот-вот разразится истерикой, поэтому одной рукой он гладит мальчика по мягким волосам, приговаривая: — Всё прошло, всё хорошо, Галф. Прости меня, — но тот слишком долго держал в себе эту обиду. Ни дать ни взять — и правда совсем ещё ребенок. — Нет, послушай, — сквозь всхлипы и выдохи твердит Галф свое, — этот доктор, он спрашивал о тебе и там, возле стены, есть пара картин. Он сказал, если они не проданы — то он хотел бы взять их себе. Цену назначишь сам — через два дня он пришлет своего человека. Слышишь? У тебя будут деньги… Не голодай только, пожалуйста, больше. — Мальчик мой, — сейчас Мью разрывает от стыда за то, как жесток и несправедлив он был с ним, оттого, как ему отныне хочется защитить его от целого мира, от всех этих грязных рук, что когда-то смели осквернять этого маленького ангела. — Я больше не хочу идти на улицу. Найду другую работу, как-нибудь буду крутиться. Но я правда больше не могу там быть… с ними всеми… — Никакой больше улицы, — Мью утягивает его за собой на диван.       Они лежат там сейчас, лицом к лицу — глаза в глаза — дыхание к дыханию. Большими пальцами Мью нежно проводит по его бровям, кончиками остальных невесомо касается скул. — Отец вернулся домой. Ему уже успели напеть про меня дружки-собутыльники… — Это он тебя так… Я догадывался, — Мью притягивает его к себе, прижимая лицом к все ещё слабой груди. — Никто тебя больше не тронет.       Галф несмело обнимает его, а губы его тянутся вверх. Мью улыбается и помогает им соединиться со своими. Поцелуй выходит совсем коротким, но важным, словно бы таинство первого настоящего причастие. Причастия друг к другу. — Спи, — Мью касается губами края его волос у прохладного лба. — Ты устал, мой мальчик. Тебе тоже нужен хороший сон.       Дыхание Галфа и правда вскоре становится ровным. Голова его, не контролируемая шеей, тяжелее ощущается на груди Мью, но для него это приятная тяжесть.       Мью не спит. Даже в сумраке не отводит взгляда от мирно спящего на его груди мальчика.       Около четырех утра он осторожно, опасаясь побеспокоить его сон, встаёт на ноги, укрыв Галфа одеялом. Он идёт ко столу, зажигает свечу и смотрит на незаконченный эскиз. Мью улыбается. Его рука как будто парит по наброску. Глаза прекрасного юноши сейчас смотрят на него словно живые.