phoenix

Чан устаёт. Устаёт до смерти, непривычно сильно и немного неприлично для лидера. Он возвращается домой позже остальных, разувается в темном коридоре и почти спотыкается о чужую обувь, когда на часах второй час ночи. В общежитии стоит тишина. Будто он совсем один и имеет право повключать свет в каждой комнате и закрыть везде окна, ведь он, если честно, по ночам мёрзнет. Но так только кажется, ведь, вероятно, все просто вырубились после долгого дня. Блондин голоден, но не знает, стоит ли ему сейчас есть, поэтому сначала идёт в душ. Глаза болят от даже недолгого ношения линз и неудачных попыток выспаться за час, а голова будто тяжелеет, отказываясь думать. Он почти засыпает, переодеваясь и следуя на кухню. И, ещё шагая по коридору, видит, что там горит свет, который бьёт в лицо и без этого раздражённому лидеру. Он планировал стащить кусочек оставленной пиццы или найти что-нибудь, что иногда оставляли ему мемберы, не отвечая ни на чьи вопросы. Но находит кое-что другое: спящего сидя за столом брюнета. Лидер пару секунд медлит, не зная, будить его или нет, и присаживается на стул напротив, замечая тарелку с пульгоги с стикером «Чану» на крае. Бан тихо тянет на себя тарелку, берёт со стола палочки и начинает есть, не сводя взгляда с макушки младшего. Тот обе руки положил на стол и ткнулся в них лбом, когда уснул. Спина его вздымается от беспорядочных вздыханий, обусловленных неординарной позой для сна, а пальцы мелко подрагивают. У Бина был такой же сложный день, как и у Чана, но он так и не лёг спать. Лидер, если честно, переживает. Тот последнее время сам не свой, спит через раз, но на тренировках стал выкладываться на свой максимум. Бану, как представителю группы, это может и только на пользу. А у влюблённого Кристофера в груди от этого щемит. К остальному он привык: к маскированию неожиданного флирта под шутки, к объяснению долгих внимательных взглядов лишь дружеской заботой, даже к тому, что Бин, — единственный, кому он мог всё рассказать, — ничего не знает о его состоянии. Они живут вместе, но в последнее время отдаляются, и всё, что Чану остаётся, — хвататься за каждое мгновение рядом с ним. Чан любит сильно, до рваных всхлипов в одиночестве и до мешков под глазами от недосыпа. Настолько, что избегать его даже не решился — подумал, что совсем загнётся. И надежды у него никакой не было. Бан сильный. Тянет на себе семью, группу, фанатов и себя. Себя тяжелее всего, именно на себе он срывается. Со всем остальным он бы справился, всегда справлялся. Всегда верил в то, что всё получится. Верил, что он талантлив, ему говорили об этом. Верил, что обязательно сможет отстоять каждого мембера. Верил, добьётся своего, даже в любви. Но кто же знал, что после нескольких лет вместе, после совместных дней и ночей за работой, после разделённых сначала на троих лишений всех трейни, после пролитых слёз тому в плечо о симпатии к девушке, с которой познакомился в кафе, и о тяжести стажёрства в качестве лидера, после всего этого он начнёт тонуть именно в его угольных глазах и засматриваться на глупую улыбку. Верить осталось не во что: Чанбин считает его другом, но даже не может поделиться тем, что его гложет, потому что Чан не делится больше, и от этого как-то тяжело. Крис свою вину признаёт и пытается сделать как лучше. Как и всегда. Аппетит окончательно пропадает, и Чан еле пережёвывает то, что уже во рту. И смотрит хмуро, непривычно хмуро. Тарелку от себя отодвигает, морща нос, и вслушивается в дыхание младшего. Тот спит спокойно, и блондину, если честно, немного завидно. Со вздыхает глубоко, медленно, и Крису даже не хочется его будить. Стрелка часов близится к двум, а у младшего точно будет болеть шея и спина, если его сейчас же не уложить в постель. Но так любоваться мембером у него частой возможности нет, поэтому он сначала протягивает к нему руку, дотрагиваясь до волос, и пальцами перебирает несколько тёмных прядей. Ненавязчивые, почти неощутимые, но такие важные для лидера прикосновения. — Чанбин, — он голос завышает, стараясь казаться радостнее, но младший только мычит. Тогда Бан руку убирает, пока тот не проснулся, а Со обиженно мычит снова. Лидер улыбается, ему хочется верить, что друг недоволен тем, что он отстранился, но смотрит правде в глаза, и улыбка его быстро меркнет. — Чанбин-а. Ему хочется позвать его «Бинни», но он только прикусывает губу. Нет, только на людях. Иначе привыкнет. А шатен наконец немного реагирует, ведёт плечами, а Чан наблюдает, как двигаются его лопатки под обтягивающей спину футболкой. У Со осталось несколько ныне тесных для него футболок ещё со стажёрства. Тогда они висели на худеньком пацанёнке Бини, а сейчас тело младшего окрепло, угловатость ушла, уступая место плавным линиям, обрисовывающим мышцы. Кристофер часто заглядывается на него на тренировках и совершенно не может понять, когда его милый мальчик стал сильным парнем с яркой улыбкой и острым взглядом. А ещё он не понимает, зачем тот хранит их и иногда надевает, хотя у самого шкаф ломится новыми вещами. Парочка из них даже собственно Чана, они ещё тогда были большеваты младшему. Раньше всё делили вместе. Сейчас тоже, но это стало скорее семейной привычкой, чем вынужденной мерой. Хотя, кажется, лидеру иногда просто необходимо стащить у кое-кого ремень без разрешения или подсунуть на просьбу соседа по комнате подать худи своё, чтобы увидеть, как тот закатит глаза, и всё равно целый день светиться от радости, потому что тот надевает и носит до самого вечера. Но это уже совсем другая жизненно важная потребность. Чан зовёт Со снова, а тот голову приподнимает, жмурясь и наконец открывая мемберу своё заспанное личико. И несколько раз моргает, подняв взгляд и продолжая хмуриться: — А, хён. Ты вернулся. Почему так поздно? — он выпрямляется, трёт лицо ладонями, а блондин рассматривает его бледные щёки и влажные глаза, а еще забавную красную полоску на его лбу, наполовину скрытую отросшей чёлкой. Ищет взглядом причину своеобразного «шрама», и находит: браслет на запястье. Чанбин волшебный. Волшебный этим нелепым сном на кухне; волшебный ранами от натирающих новых кроссовок, в которых он бегал целый день, пропитывая кровью носки, потому что пластыри не выдержали трения; волшебный фенечками, найденными в конвертах с письмами фанатов; волшебный своим существованием. Глядя на него, Чан находит в себе ещё немного сил. — Пришлось заехать с менеджером кое-куда. А ты почему не спишь? — Бан складывает руки на груди, немного наклоняясь вперёд. — Тебя ждал, — Со не стесняется, лишь вдруг торопится пояснить, почти давясь воздухом. — Я хочу с тобой поговорить. — Валяй, — у лидера на разговоры нет настроения, но ради младшего он держится. Ещё немного, Чан, совсем чуть-чуть. — Хён, понимаешь, мы давно живём вместе, — Чан кивает. Давно, насколько давно, что блондин наизусть знает, в каких позах и при каких обстоятельствах лучше высыпается младший, что тот хочет попросить, когда его тон меняется, и как складывает вещи его мама, когда он приезжает из дома. Он пока даже не может представить тему разговора, но надеется, что он не будет длинный, ведь им обоим пора спать. — Я хочу переехать к Ёнбоку. Чан молчит, сохраняя на лице нелепую полуулыбку. У него сердце замирает, а мозг будто блокирует любую возможность обработать то, что он услышал. Проходит несколько долгих секунд, когда старший реагирует: — Почему? — он всё ещё не отрывает взгляда и почти не шевелится, будто боясь упустить что-то в ответе младшего. Смотрит растерянно, а сам внутри весь сжимается, будто это единственное, что сейчас сдержит его от распада на атомы. — Хён, я не хочу озвучивать причину. Может, расскажу когда-нибудь позже, — Чанбин отрезает, будто разговор окончен, хотя поглядывает взволнованно, ведь лидер внимательно следит за ним, прищурившись. Он не понимает, рад тот или зол, но у него мурашки по коже от этого взгляда. — Ладно, — он собственным голосом давится; эта вымученная фраза, за которой в некотором большом проценте случаев прячется агрессивное отрицание и злость или мольба об обратном. А у Бана мир сужается до фигуры напротив, всё остальное рушится, смутными пятнами покрывая сознание, потому что Чанбин встаёт и уходит, хлопая его по плечу. Чану хочется сломать ему запястье. Исчезает последнее, что держало его в себе, и он чувствует, как его настигают волны отчаяния и черного страха. Он без Чанбина не хочет. Чан ног не чувствует, но встаёт, выходя в коридор, где Со переносит свои вещи. Почему уже? Разве у него каждая минута на счету? Брюнет на старшего не смотрит, а тот грустно усмехается про себя: «Насколько ему со мной невыносимо, раз он так бежит». И молча обходит его, заходя в комнату. Когда Чанбин возвращается за зарядкой, он видит блондина, запихивающего вещи в рюкзак. — Куда ты? — он останавливается, теребя в руках провод, а Чан плечами пожимает, не оборачиваясь к нему. Бин стоит, ожидая хоть чего-то, а Кристофер наконец надевает своё худи, накидывает рюкзак на плечо и уходит. Со следит за его выражением лица, но тот взгляда на него так и не поднимает, будто провинившийся, а свет от лампы отражается на его мокрых щеках, отчего у младшего дыхание перехватывает. Лидер плакал очень редко, по крайней мере, при ком-то. А он чаще всего был с кем-то, это его обязанность. Один он оставался только в своей студии, где мог пропадать часами, но мемберы привыкли, что могут зайти и попросить всё, что угодно. Чан не откажет. Время близится к трём, когда они оба засыпают. Чанбин в комнате Ёнбока, а Бан — в номере отеля.