Indivisible

Если я начну уходить в воспоминания, то моё поведение покажется весьма сумбурным, а мне бы хотелось начать и закончить рассказ максимально на ясной ноте. Я пишу это не потому, что хочу навеки забыть потом эту историю, мне просто хочется поделиться. Поделиться эмоциями и красками, что яркими пятнами начали капать на сердце в тот дождливый день. Я помню, как из-за сильного дождя мне пришлось стоять под крышей какого-то то ближайшего подъезда. Район того места отталкивал своей отчужденностью, поэтому людей почти не было. Зонт, оставленный около входной двери, даже не подозревал, насколько я в нём нуждался. Денег на такси особо не было, поэтому переждать — всё, на что я мог рассчитывать. Напротив того дома, под которым я нашёл временное укрытие, стоял точно такой же. Мрачный, будто безжизненный. Ни в одном окне свет не горел, хотя на улице давно стемнело. Мои занятия по вокалу заканчивались достаточно поздно и я привык возвращаться в такое время. На самом деле, достаточно тяжело работать в таком графике, я буквально засыпал, прислонившись к столбу, но резкий грохот заставил распахнуть глаза и оглядеться вокруг. Ничего, что могло издать подобный звук, я не увидел. Я уже собирался вновь расслабиться и помолиться небу без туч, как у подъезда, прямо напротив моего, вспыхнул огонек. Фонари давно здесь не работают, поэтому сомневаться в том, что с моим воображением всё в порядке, мне не пришлось. Но через минут пять вновь показался тусклый свет, напоминающий зажигалку или горящую спичку. Любопытство взяло вверх. Даже дождь стеной не пугал, не останавливал. Мне было интересно посмотреть на такого же безумца, который забрёл в этот нелюдимый район в такой час, но мысли о том, что это может быть какой-нибудь маньяк или насильник, я даже не допустил. Возможно, уже тогда между нами образовалось то притяжение, способность чувствовать друг друга на ментальном уровне. Я побежал к тому подъезду через детскую площадку, пару раз буквально чуть не упав лицом в грязь. Одиночество. Именно так я мог охарактеризовать того парня. Он медленно затягивался сигаретой, наверное, от неё и чувствовался тот сладкий запах апельсина. Он до сих пор пахнет чем-то сладким, манящим, мне тяжело сидеть рядом с ним и не уткнуться в изгиб его шеи. Какое-то странное влечение заставило подойти к нему и попросить закурить. Я никогда до этого не курил, сколько ни предлагали. Но глядя на него, захотелось попробовать, да и другого способа заговорить я не нашёл. Парень протянул мне сигарету и поднёс зажигалку к моим губам. Не скажу, что табачный дым так уж хорош, но почему-то тогда мне понравилось. Это было что-то вроде неотъемлемой частью атмосферы. Мы молча стояли под крышей подъезда. Он стоял боком ко мне и, благодаря этому, я смог рассмотреть его профиль. Красивый, точёный, словно бог. Раньше мне не приходилось так думать о мальчиках, ведь встречался я исключительно с девчонками. Но он определённо был красив. Когда сигарета дотлела до фильтра, я бросил её под ноги и придавил. С моей рубашки стекали капли, оставленные дождём, пока я бежал сюда. Несмотря на раннюю осень, было достаточно прохладно, а в мокрой одежде дрожь не заставила долго ждать. Он молча протянул мне куртку и, также не проронив ни слова, ушёл, докурив. Теперь одиночество накрыло и меня.

***

На следующий день репетицию я пропустил, после университета сразу пошёл домой. Все мысли занимал тот парень, куртка которого до сих пор была со мной. Я пришёл достаточно рано, поэтому родители были ещё на работе. Закрывшись в своей комнате, я упал на кровать. Солнце медленно покидало высоты неба и стремилось скрыться за горизонтом. Вокальная практика, по-сравнению с танцевальной, что проходит каждые три дня в университете, легче лёгкого. Нет, ничего против танцев я не имею, но петь куда приятнее. После этого болит только горло, а не всё тело. Вот и сейчас, прокручивая в голове сегодняшнюю тренировку, мышцы вновь напоминают о себе дикой ноющей болью, после которой хочется умереть. Хотелось. Взгляд зацепился за эту куртку. Она была болотного цвета с серебристыми вставками в рукавах. Довольно стильно, подумал я тогда, у того парня со вкусом проблем нет. С такой внешность в принципе проблем в жизни должно быть по минимуму, но вспомнив его глубокий взгляд, словно он и не видит ничего вокруг, начинаешь думать иначе. Я протянул руку к стулу, на котором висела куртка, и притянул её к себе. Запах апельсина. Ненормальное ощущение вновь застало меня врасплох. Внизу живота приятно затянуло, боль в мышцах на фоне этого перестала существовать. В девятнадцать у меня впервые встал на парня. Эта была какая-то глупая шутка моего организма, но закончить её не получилось: мама пришла вовремя. После этого в голове всплывали кадры из старшей школы, где над одним учеником издевались, обзывали не самыми лестными словами, а всё из-за его ориентации. Я никогда не разделял мнение, что можно унижать за такое, да и вообще грубость в моём характере неуместна.

***

Я решил пойти на учёбу в его куртке. Оправдывал сам себя, что она слишком хороша, чтобы просто висеть без дела. Но если бы я увидел того парня снова, то вернул бы её. Благо, сегодня не оказалось в расписании каких-то физических нагрузок, и я смог нормально отдохнуть, если зубрежку обычных предметов можно назвать отдыхом. Ребята с потока предложили сходить с ними на баскетбольную площадку и поддержать Юнги, я согласился. Юнги-хён был единственным, за кого я действительно всегда переживал. Его рвение оказаться на вершине и продолжить карьеру профессионального баскетболиста не давало мне покоя. Я знал о его травме колена, о которой он тактично умолчал, когда пришёл в команду. Он никогда не показывал этой слабости, благодаря чему смог достичь таких результатов и уже готовился проходить отбор в сборную страны. Но все эти мелкие признаки боли, что изредка проскальзывают на его лице во время игр, я замечаю и повторяю ему одно и тоже: «Остановись, потом будет хуже, и ты ничего не исправишь». Юнги вечно отмахивается на мои слова и, выпив немного воды, возвращается на площадку, сразу же заходя с трёхочкового. Я ненавижу баскетбол, но люблю Юнги в нём. Ему действительно подходит этот вид деятельности. Не то чтобы его телосложение было спортивным, но весьма подкаченным и, несмотря на низкий для парня рост, его техника игры завораживает, заставляет смотреть на него. Юнги мне не друг, но и больше, чем просто знакомый. Юнги тот, кто всегда выслушает, ничего не говоря, просто послушает о проблемах и уйдёт. Любой другой принял бы это за грубость, но я так не считаю, меня устраивает такое общение. Более того, только с Юнги я чувствую комфорт и могу открыться, поделиться, он всегда выслушает. В тот день соревнования проходили как обычно, ничего особенного, но ребята, что позвали меня, без остановки говорили о каком-то переведённом студенте, которого приняли в команду сразу же, как он вышел на игровую площадку и забросил мяч в кольцо со штрафной линии с закрытыми глазами. Конечно, много приукрашено. Даже самые опытные тренера не смогут с первого раза попасть с такого расстояния, да ещё и с закрытыми глазами. Но тогда я и предположить не мог, что всё это чистой воды правда. Зато когда я увидел это вживую, то моему восхищению не было предела. Раньше я ни на кого, кроме Юнги, не смотрел, но этот парень… Он оказался тем самым парнем, с которым я впервые вдохнул терпкий апельсиновый дым. Это тот парень, чья куртка висит на моих плечах и, вероятно, скоро вернётся к своему хозяину. Тогда, в полумраке, я лишь смог разглядеть его идеальный профиль, отметил высокий рост. Но сейчас, когда он бегает по площадке и ловко закидывает мяч в нужное кольцо, получая громкие крики в поддержку и молчаливое одобрение капитана, да что уж капитана, сам Юнги хлопает его по плечу, я вижу его тело, от которого оторваться было сложнее, чем взять самую высокую ноту. Тогда и в мыслях не было, что я смогу прикоснуться к нему. Мне казалось, что я десятилетний мальчишка, потерявший голову от какой-то безумной любви. Неправильной. Люди осуждают такую любовь, не принимают. Общество слишком зациклино на правильном. Если ты нарушаешь один из пунктов правильности, то обрекаешь себя на непонимание, отвращение со всех сторон. Мерзко вовсе не от общества, мерзко от себя. Ничтожные минуты, проведённые наедине с ним, а эффект, словно всю жизнь только этого душа и искала. Хотя сейчас я искренне задаюсь вопросом: Почему я чувствовал стыд? Он бесполезен на фоне того счастья, которое я испытывал каждый раз, смотря на него. После той игры, где я впервые увидел Хосока на игровой площадке, мы быстро нашли общий язык. К моему большому удивлению, это произошло благодаря Юнги, который в какой-то степени является социопатом, но даже он не смог противостоять ему. Хосок по-настоящему добрый, в нём не ощущается та фальшивость, с которой мне приходилось сталкиваться и с которой я сталкиваюсь до сих пор. Но то одиночество, что я почувствовал ещё тогда от него, не отпускало. Мне хотелось узнать причину, стать спасательным кругом из той мглы, которую Хосок выстроил барьером вокруг сердца. Наше первое безумное лето, поездка к морю. Те дни особенно яркими пятнами сверкают в моём сознании. Это маленькое путешествие стало поворотным моментом в наших жизнях. — Ты знаешь, почему оно настолько глубокое? — спрашивал Хосок, смотря вдаль на голубую гладь моря. Я тогда отрицательно помотал головой, поворачиваясь к нему и заглядывая в глаза, беззвучно спрашивая «почему?». — В нём много тайн. Все эти тайны не поместились бы в маленькой луже, зато здесь, в бездонной мгле, каждая смогла найти покой. Подобные мысли, его мировоззрение, заставляли трепетать моё сердце. В те моменты, когда он рассказывал о чём-то таком, слёзы невольно застилали глаза, дышать становилось трудно. Но это не сравнить с тем, когда мы сталкиваемся взглядами. — Чимин, — так приятно слышать своё имя, произнесённое этим слегка хрипловатым голосом, пробирающем до мурашек. Мы шли вдоль берега, оставив Юнги в номере, который слегка перепил и был в состоянии несостояния. Хосок замедлил шаг до максимума, почти топчась на месте, и взял мою руку в свою крепкую ладонь. Это взорвало во мне бомбы радости, о которых я никогда не забуду. Но то, что он сказал мне, выбило почву из-под ног окончательно. — Ты невероятный, постарайся любить себя ещё больше. Так, как это делаю я. Смысл его слов не хотел доходить до моего маленького мозга. Я стоял перед ним, крепче сжав его руку и смотря шокированными глазами. Я не мог заставить себя отпустить его руку. Казалось, что если отпущу, то потеряю то чувство защищённости, что исходило от этого жеста. Промолчать — единственное, что я мог себе позволить. Если бы я открыл рот, то не смог бы остановить бурю восхищения, я бы признался во всём. То, какой он красивый, добрый и понимающий. Хосок стал для меня тем человеком, которому я рассказывал всё. Даже Юнги не всегда знал о каких-то моих действиях, но Хосок… Та куртка так и не вернулась к хозяину. Хосок не взял её, сказав, что она мне к лицу и стоит носить её тогда, когда почувствую одиночество. Опять оно. Будто это слово на сердце у него выбито. После поездки к морю мы виделись не так часто, как хотелось бы. Он студент пятого курса, подготовка к защите диплома шла в самом разгаре. А у меня танцы, вокал, прочая занятость. Со второго курса моя студенческая жизнь не изменилась. Но в те моменты, когда мы могли встретиться в парке в тёмное время суток, мне казалось, что я не просто студент, не просто человек. Я словно принадлежал другому миру, в котором были лишь мы вдвоём. Я помню тот вечер, когда мы сидели на крыше какого-то высотного здания, держась за руки и разделяя один стаканчик горячего шоколада на двоих. Именно тогда Хосок впервые коснулся моих губ своими. Это было неописуемо. Я даже не знаю таких эпитетов или метафор, которые смогли бы передать мои эмоции. Он нежно сминал мои губы, поглаживая одной рукой шею, а другой пропускал мои волосы сквозь красивые пальцы. Безумная любовь. Ненормальная. Я сам проявил инициативу углубить поцелуй, но Хосок отстранился, заглядывая в мои глаза. — Чимин, — он вновь говорил это с особым трепетом в голосе. — Моя любовь к тебе непорочна. Нам некуда спешить. Давай продлим эту сказку без похоти. Эти речи выбивают почву из-под ног. Я не в силах был сдержать слёз. Крепко обняв Хосока, получая его руки на моей талии, я пытался привести чувства в порядок. Но сердце выпрыгивало из груди, унося с собой последние частички здравомыслия. Потому что я влюбился окончательно. Я влюбился безумно. А потом Хосок улетел в Америку. Он изначально не был готов остаться в Корее на длительное время, но некие семейные обстоятельства заставили вернуться раньше. Я не пошёл провожать его в аэропорт, мне было больно. То чувство, что я испытывал, сравнимо с внезапным градом, что обрушился именно тогда, когда под рукой не было зонта. Те невидимые синяки, которые даже долгие поцелуи не смогли заживить, приносили много страданий в нашу разлуку. Я продолжал ходить в университет, заниматься вокалом и болеть за Юнги в каждой игре. Но сердцем и мыслями был с тем, к кому тянулось всё моё нутро. Мы переписывались и созванивались, я даже предлагал Хосоку навестить его, достать этот чёртов билет любыми способами, но он всегда уходил от темы, прикрываясь множеством дел. — Ты знаешь, Чимин, — по голосу я понимал, что Хосок улыбался, но что-то в этой улыбки было не то. — Я женюсь. Я не мог поверить в то, что услышал. Он сказал это с такой лёгкостью, будто мы друг другу лучшие друзья, а не… А кто мы, собственно, были друг для друга? — Я не понимаю, — мне пришлось собрать всё своё мужество, чтобы задать этот вопрос. — Почему ты так поступаешь? — Всё дело в том, что отец требует помолвку. Я не в силах возразить ему. Молю, не плачь. Когда тебе совсем станет невыносимо, то посмотри на небо и напиши мне об этом. Я тоже подниму взгляд туда. Даже на расстоянии и с преградами — мы неразлучны. Сбросить звонок было правильно. Хосок не должен был услышать моей истерики, которая началась сразу после его слов. Тех самых прекрасных слов. Сейчас прошло два года, мы по-прежнему вдали друг от друга. Я всё также продолжаю писать ему смс-ки: «Мне плохо» и смотреть на небо. Я уверен, Хосок тоже смотрит. До его визита считанные дни. Наконец-то он развёлся. Наконец-то он позвонил не для того, чтобы сказать, что всё будет хорошо, а уведомить меня о скором счастье. Думаю, мы те, кто победил расстояние. Одиночество. Мне стоит заканчивать изводить лист бумаги, но я не хочу. В конце я не ставлю точки, потому что это не конец. Это начало...