дайхару мои дайхару

Они никогда не разговаривали по душам ночами; никогда не смотрели вместе фильмы, укутавшись в пледы и уничтожая запасы колы и чипсов; у них никогда не было детства, такого, чтобы веселиться во дворе, забывая даже про еду и воду. Они никогда не испытывали этого всеми любимого чувства «бабочек в животе». Эта любовь была обречена с самого начала. Эта любовь — не то чувство, которым ты гордишься. Попадая под перестрелки бесчисленное множество раз, никто не жаловался. Заслоняя друг друга своим телом, они сражались друг для друга, не произнося слова благодарности или извинений. Подхватывая своего израненного возлюбленного на руки, Хару повернулся и произнес: — Добейте их. В его глазах пылала ненависть настолько сильная, что никто не осмелился возразить. Двое подчиненных в идентичных черных костюмах направили пистолеты на нападающих и, переглянувшись, выстрелили. Сил почти не осталось, но мужчина на подкашивающихся ногах продолжал нести Дайске на руках в его спальню. Прислуга выстроилась в коридоре, провожая раненых; работники всем своим существом чувствовали эту пугающую ауру, исходящую от обычно улыбчивого секретаря Като. — Хозяин… Что с ним случилось? — шептались они за спиной, наблюдая эту душераздирающую сцену. — Звоните врачу, бездари! — оскалился Като и хлопнул дверью, сотрясая все стены. Окна зазвенели от мощного удара. Они никогда не любовались звездами и не целовались в ночи, предоставленные лишь себе и небу. Они любили не за что-то, а вопреки всему, и никогда ни один из них не предал бы, не оставил другого. — Не оставляй меня, кумитё… — слезы лились из глаз против его воли, — я ведь еще не сказал тебе самого главного… Прерывистое дыхание заполнило комнату. Като держал на руках расслабленное тело Дайске, иногда сжимая его до хруста суставов. — Я люблю тебя. Всегда любил. Дверь где-то за спиной хлопнула, а по полу, точно эхо, звучали тысячи громких шагов. Захлебываясь своими слезами и скалясь так, что слюна капала изо рта, он тянулся к нему на пределе своих возможностей, но сил не осталось, а безжалостных подчиненных, кажется, становилось все больше. Убедившись, что врач приступил к осмотру раненого, Хару Като отключился.

***

— Ты проснулся, — прошептал мужчина, ласково сжимая чужую руку, чтобы не навредить. Като перевернул ладонь босса и начал выводить на ней какие-то замысловатые символы. — Я тоже люблю тебя, — прошептал младший, но голос звучал, будто гром в чистом небе. Като вздрогнул. — Я давно хотел поговорить, но все никак не мог решиться. Давай переиграем? — С какого момента? — С того самого, когда ты предложил мне свою руку и сердце, а я отказал, — мужчина искренне вглядывался в лицо секретаря, пытаясь "прочитать" его реакцию на происходящее. — Это было десять лет назад, ты уверен? — Знаешь, я всегда хотел обычной жизни с тобой и нашим золотистым ретривером. Жить где-то на берегу моря, скромно встречать вместе Новый год, держаться за руки и целовать тебя без страха, что кто-то увидит и вычислит все мои слабые места. К сожалению, я — якудза, — слезы хлынули из глаз, словно наверстывая упущенное за все те годы, когда он сдерживался и храбрился. — Для меня это совсем не важно: якудза ты, или кто-то еще… Давай переиграем, Дайске. Обессиленно улыбнувшись и кивнув, глава группировки провалился в сон. Даже во время сна легкая улыбка не сходила с его лица ни на секунду. — Н-да, свадебная фата мне не пойдет, — хмыкнул Като, поглаживая чужие перебинтованные пальцы.