Дрожит небо над головой

      Страна из детских сказок встретила меня холодным отчуждением. С пограничной заставы метель не отпускала ни на шаг — словно не из северных снегов шёл род моей матери, словно не путешествовала я сама по этим землям двенадцать лет назад. Молчаливый проводник в тяжёлом капюшоне на всё лицо, еле заметные тропы через перевалы, снежные перемёты, мгновенно заметающие следы на широких трактах. А ещё — глухой вой среди белых стен в воздухе и силуэтов гор, вторящий ему острый ветер и хруст льдинок под лапами варгов. Грозная ледяная пустыня, непригодная для жизни ловушка, на дне которой переплетаются мрачные тайны и старая, как мир, магия.       Ничего из того, что хранилось в памяти о светлом Лайноре — стране, где люди смогли пережить смертельную опасность тысячелетия назад. Земли эти переливались блеском мелких снежинок и узорами на окнах, поражали могучей гордостью крепостей, вырезанных в скалах, завораживали историями о чудесах — ведь северяне жили вдвое дольше других людей, умели разговаривать с духами стихий и хранили в памяти сотни мистических обрядов. Жизнь Хорлов вытеснила яркие чувства, приучила опираться на разум и не верить в волшебство, принесла в дар всё, что имела сама. А потом рассыпалась. Как любой замок на песке — в одночасье и безвозвратно. Теперь, выбравшись из-под руин и добравшись до второй, почти забытой, родины, я вдруг оказалась чужой.       Несмотря на своенравные выходки погоды, отряд всё же добрался до цели. Карнан — древнейший оплот человечества, возвышался передо мной. Город-крепость, город-скала, город северных королей. Молчаливые стражи проводили меня в гостевые покои и удалились. Хозяина крепости, старого друга родителей, ещё не было. После изматывающей дороги и, чего таить, на редкость паршивого года, отсутствие пустых разговоров и растопленный камин показались верхом гостеприимства. Я сидела напротив огня, в твёрдом резном кресле, и вспоминала.       Вот я, совсем маленькая девочка, сижу рядом с сестрой, слушая истории о монстрах и героях, поражениях, победах, судьбе. Это, говорит мама, наше прошлое. Она улыбается и нам становится тепло. Через несколько лет, под внимательным надзором отца научившись читать, я уже сама заглядывала в летописи. Ангерна, дочь Лайноры, читала я, родилась в две тысячи девятьсот четвёртом году. В двадцать четыре года, по завершению войны с Аршаром, была коронована на правление Лайнором, страной на границе Крайнего Севера. В том же году вышла замуж за Ульхарда, правителя Хорлов, что послужило сближению стран и укреплению мирного договора… Мне ещё сложно, буквы с трудом складываются в тяжеловесные длинные слова, но я узнаю имена родителей и бегу к ним, спеша поделиться открытием. Раскрытая книга остаётся на столе.       У королевы Лайнора и короля Кхана в браке родилось четверо детей, выводит пером старый летописец. Он не обращает внимания на мой взгляд, а на бумаге проступают новые строки. Старшей дочери, Лейле, несмотря на любовь к Великой Пустыне, суждено со временем стать правительницей севера, младшим близнецам, Литу и Каллену, как первым мальчикам в семье, перейдёт управление Кханом, а средняя дочь, Мелисса, сможет унаследовать семейные тайны и выбрать ремесло по душе, не мешающее, разумеется, вступлению в династический брак. Я не понимаю половины написанного и спешу за разъяснениями к отцу — он улыбается, треплет по волосам, и говорит, что об этом мне думать рано.       Мне девять, и мама всерьёз ссорится с сестрой. Её одиннадцать, она кричит, не желает никого слушать и убегает из дворца, громко хлопнув дверью. Она до вечера прячется у фонтана в дальнем углу сада, ругается, как торгаши с рынка, гонит меня — мала мол, не твоё дело. Мама тихо плачет. Королева Ангерна, царапаю я пергамент в библиотеке, всегда была хорошей матерью. Она не любила вспоминать о прошедших войнах и мятежах, не заводила разговоров о магии и долге. Но всегда отвечала на наши вопросы. Хотела, чтобы дети сами решили, чему хотят посвятить жизнь. А ещё она рассказывала легенды своей далёкой родины. В жарком оазисе посреди пустыни рассказы о живом ветре и замках из чистого льда похожи на сказки. В них никак не поверить. Отец смеётся, забирая испорченную детским почерком бумагу, относит маме, и она молча гладит меня по голове — из закрытых глаз всё ещё текут слёзы.       Незадолго до моих двенадцати случается чудо — мы отправляемся в страну-сказку. Дворец наполняется хлопотами, мама всё чаще застывает у окон, вглядываясь в горизонт, братья тренируется в стрельбе из лука, а Лейла хмурится и почти не выходит из своих комнат. Потом мы едем — очень долго, караван растягивается на час галопа. Мы проходим через песчаные дюны, степи с широкими тарелками озёр, крепости крылатых Вилл, густые леса и ухоженные земли крестьян. К концу пути людей становится меньше. Только наша семья и отряд охраны. А потом, неожиданно, то, что вечером было синей полоской на горизонте, превращается в каменную громаду прямо посреди дороги. Сверху веет холодом, мы кутаемся в плащи.       Гора открывается перед нами бастионами, тяжёлыми чёрными знамёнами, улыбками и — инеем на траве по утрам. Сквозь горы нас ведёт другой отряд, люди на огромных волках. Я тянусь погладить животных, а братья с хохотом меряются силой с незнакомцами. Чем дальше мы идём, тем холоднее становится. Как-то утром, выбравшись из шатра, я оказалась посреди моря снега. Чуда, в пустыню спускающегося раз в десять лет. Ещё рано, и я играю с белыми хлопьями, пока пальцы не краснеют. У входа в шатёр стоит Лейла. Она не хочет лепить снеговика, отталкивает мою руку, а потом вдруг обнимает, заходясь в приступе плача. Я впервые вижу строгую сестру такой. «Не хочу, нет, я умру, если останусь здесь, Мелли, » — шепчет она. Я не понимаю, почему её не по душе ожившая легенда, но очень хочу помочь. Тогда не оставайся, говорю я. Тут живут добрые люди, они тебя не заставят. Лейла смотрит рассеяно, удивлённо, а потом решительно кивает. Целует в лоб и даже соглашается сыграть в снежки. Я счастлива.       Крепость, в которой наше путешествие завершается, поражает. На несколько дней я забываю обо всём, исследуя коридоры, башни и дворы. Снег тут не тает — из любого окна можно увидеть шапки на вершинах гор. Странно, думаю я, недавно они были далеко, а теперь просто руку протянуть нужно. Братья разбивают старинную вазу, я чуть не падаю из окна, стараясь разглядеть, что находится дальше, за горным хребтом, папа разговаривает в огромном тёмном зале с зеленоглазым другом мамы, а она сама примеряет венец из серебра, украшенный яркими красными камнями. Как ягоды, смеюсь я, пока родители выходят к людям у ворот. Мне с ними нельзя, с ними идёт Лейла. Я ловлю за рукав друга родителей. Что там, за горами, спрашиваю. Он усмехается, и я погружаюсь в чудесные истории о ледяных духах, вспоминаю слова мамы и хлопаю в ладоши. Ночью мне снится, что в распахнутое окно влетает вихрь — и мы летим, вместе, туда, где ночью царит по полгода, а льды поют песни у замёрзшего океана. Во сне я понимаю их слова.       А на утро Лейла, бледная и очень красивая, в непривычной одежде горцев, выходит на площадь среди своих одногодок. Она ждёт своей очереди чтобы громко, на всю столицу, заявить, что посветит жизнь искусству меча — чтобы защищать Кхан и его жителей от любых опасностей. Мама каменеет, отец смотрит с тревогой, а улицы взрываются праздничными огнями. «Видимо, тебе придётся жениться, Лис,» - горько усмехается мама, глядя на зеленоглазого друга. Мы очень скоро уезжаем. Сестра и мама больше не ругаются, хотя и держатся отстранёно, отец старается сглаживать острые углы — в его голосе часто проскальзывают нотки сожаления. Мы больше не возвращаемся в Лайнор. Мама ещё несколько раз уезжает на родину, но всегда одна. В моей памяти север остаётся сказочным, по-настоящему прекрасным местом. А попасть в сказку дважды нельзя. Мне совсем мало лет, но я уверена, что не вернусь.       Дома, в пустыне, за моё обучение берутся всерьёз. Старые легенды обрастают неприглядными подробностями, герои детских историй становятся убийцами, собственный народ, как оказывается, склонен к восстаниям, а владение мечом подразумевает способность отнять жизнь. Отец учит мыслить так, чтобы насквозь видеть заговоры и не вестись на ложь, мама рассказывает, как оставить в стороне чувства и сделать, что должен. Голос, в детстве подсказывавший лучшие решения, затихает и исчезает. В сказки я больше не верила. Не видела снов. Даже магия, знанием о которой поделились родители, оказалась на поверку очередным инструментом, направленным на изменение сознания. Редкие капли настоящих чудес, что встречались в книгах заклятий, казались незначительными среди сотен рецептов искусных ядов и гипноза. Магия, настоящая магия, решила я, покинула наш мир. Сейчас век людей. Всё, что нам осталось — пересказывать друг другу легенды, которые видели в незапамятные времена наши предки.       Жизнь текла плавно, я помогала семье, чем могла. Не торопилась. Не искала смысла, о котором твердила мама и любви, вспоминаемой отцом. Братья достигли совершеннолетия, назвались принцами, сестра переселилась на рубеж. Дел хватало. Я думала, что на все вопросы ответы уже давно найдены. Ничего не изменится, ты знаешь, как поступить в любой ситуации, шептала логика. Ты делаешь всё правильно, просто живи и не раздумывай. То ли жизнь, то ли сон занял несколько лет. Не очнулась я, когда умер, отравленный последователями Топи, отец. Только вздрогнула, вдохнув тоску, забравшуюся во дворец.       Но ещё два года — и я снова оказалась в библиотеке, за спиной летописца. Королева Ангерна, писал старик, умерла тихо, во сне, на два года пережив короля Ульхарда. Умерла в Кхане, который не могла оставить после смерти супруга. Умерла, не дожив до шестидесяти всего несколько дней. Сгорела за считанные часы. За ночь в тёмные волосы пробралась седина, а на лбу залегла морщина. К вечеру она изменилась до неузнаваемости. Постарела. Она улыбнулась нам тем вечером, закрыла светлые глаза и заснула, чтобы не проснуться. Дети Лайнора всегда умирают так, когда приходит время. Только вот шестьдесят — ничтожный срок для северянки, они не редко доживают до двухсот. Никто такого не ожидал.       Я помнила, как они выглядели с отцом в последнюю встречу — мама тогда уезжала в Лайнор, по иронии — тоже в последний раз. Ульхард казался настоящим мудрым правителем. С серебром в волосах, глубокими морщинами по всему лицу и медленной тяжестью в движениях. Пятьдесят девять для Хорла — солидный возраст. А Ангерна вроде бы и не изменилась с самой юности — яркие глаза, свежее лицо, тёмная коса на плече. Скорее дочь, чем жена, смеялись советники. Я вспоминала и не могла сдержать слёз.       Лейле пришлось срочно вернуться с границ. Близнецы не могли сами предотвратить новый мятеж. Вместе мы стояли у костра, последнего пристанища матери. Горожане бросали в пламя цветы — её любили. Лейла, как и младшие, не умели долго тосковать, они родились детьми пустыни, несколько дней траура — и суховеи в крови понесли их дальше. Я осталась одна со своим горем. Что-то треснуло внутри, сломалось, и вся моя уверенность вытекла наружу, испарилась под жарким солнцем.       Если стану жить, как раньше, понимала я, то умру так же, как родители. Только вот не найду себе оправдания, смысла. Слёзы не хотели высыхать, силы — возвращаться, а дом стал чужим. Мне претило жить по-старому, но я просто не знала, как начать с чистого листа. С чего начать. Чем дольше я ранила руки, пытаясь выбраться из ямы, тем неодобрительней смотрела Лейла. Как-то утром я поняла, что её непонимание вылилось в ту же, что в детстве отстранённость. «Ты совсем как мать,» - покачала она головой, выходя из моих комнат. Я смотрела в спину, понимая всё яснее — мне нужно уехать. Не важно куда. Главное, не натыкаться на непринятие семьи и знакомые с детства предметы, ставшие чужими, не видеть затаившуюся в глазах братьев боль, не слышать приказов сестры.       Разглядывая карту, я один за другим отметала варианты. Аршар разрушен, Прибрежье не хочет видеть товарищей по прошедшей войне, Виллы закрыли границы, в попытке сохранить остатки своих земель, а Линны переживали что-то вроде государственного переворота. О новых общинах, живущих на поверхности, мы слышали часто. Среди оставшихся северо-западных стран родина мамы, волшебный Лайнор, казался отличным выбором. В конце концов, там для меня точно найдётся кров. Я отправила письмо, попрощалась с семьёй и покинула пески, не дождавшись ответа. Дорога вышла не такой радостной, как в детстве, но я верила с давно забытой наивностью, что с первым шагом по снегу боль моя исчезнет, а ветер Лайнора обнимет, принося сны о полёте. Надежда моя бездарно разбилась о неприветливую зимнюю вьюгу, не позволяющую даже вдохнуть полной грудью.       Сидя у камина, впервые с момента прибытия на границу северной страны, я могла вспомнить всё — и уже не была уверенна, что приезжать стоило. Глупо было думать, что проблемы решатся сами собой, чудесным образом. Такой магии просто не существует. Глаза снова щипало, но слёз не было. Кажется, я задремала. Огонь извивался, складываясь в узоры на пиках далёких вершин и волны моря, губящего любой корабль. Ледяной пожар разрастался, покрывая дома, дворы и площади, легко заполыхала промёрзшая трава, стены бастионов, а после — и весь мир. Я не хочу больше бежать, думала я, рассматривая маленький уголёк, подобравшийся к сапогу, мне не о чем сожалеть.       Стук в дверь разбил мираж. Скрипнула деревянная створка, остановился на пороге поздний гость. Я узнала его по глазам. Наместник Лайнора, Хранитель, как говорят северяне, нисколько не изменился за дюжину лет. На два года старше моего отца, он никак не выглядел на шестьдесят три. Никто в пустыне не дал бы ему больше тридцати. Как и положено настоящему Лайнорцу, горько хмыкнула я. Лис тем временем пододвинул к свету второе кресло. Туда, где во сне полыхали горные перевалы.       — Здравствуй, Мелисса, — он слегка наклонил голову, усаживаясь.       — Лис, — я вернула жест вежливости.       — Ты прибыла всего через неделю после своего письма. Прошу прощения, если мои люди тебя обидели.       — Нет, всё прекрасно, благодарю, — от ровной уверенной речи без примеси эмоций делалось неуютно.       — Отлично. В таком случае, ты не откажешься от ужина? Его скоро подадут, — кивка ему хватило.       Если мы в тишине. Друг родителей, незнакомый мне человек, правитель абсолютно чужой страны, не оказался добрым всепонимающим другом. Ничего удивительного, на самом-то деле. Лис несколько десятилетий управлял страной вместе с моим дедом, а после — вместо моей матери, вечно раздираемой между любовью к родине и счастьем в доме-пустыне. А теперь, после её смерти, появляюсь я. Понятно, какие мысли должны были возникнуть у Лиса.       Маленькой я ничего толком не понимала, но в своё время узнала историю сестры. Лейла должна была править Лайнором, Лейла отказалась, исправить это нельзя, северяне помнят все слова, сказанные в день инициации. Лису досталась вся власть, Лис уже не мог сказать нет… Мыслей становилось больше, они шумели в голове ордой суетливых крыльев, сливались в одну, пульсирующую в висках тёмной кровью, строку: я не должна быть здесь. Слишком яркие глаза напротив, неуютное молчание и немигающий взгляд подсказывали схожий вывод. Обжёг язык слишком большой глоток горячего вина. Я поморщилась, отставляя бокал. С тем, что натворила сама, нужно разбираться.       — Мне не стоило приезжать, — очень просто оказалось сказать правду. На лице Лиса не дрогнул ни один мускул.       — Возможно. Зависит от того, зачем ты приехала, — я пожала плечами. Неопределённость во плоти, хотела бы ответить, да не могу. Утекло ещё несколько минут.       — Моя мать умерла, — Лис не собирался облегчать задачу, пришлось начинать с того, в чём я была уверена.       — Я знаю, — теперь и он отставил бокал, сложил руки на коленях. Аккуратно, ни одного лишнего движения, не за что зацепиться глазом, — И сразу хочу прояснить: если речь идёт о короне, ты её не получишь. Кровь важна, ты действительно одна из наследниц, но династии сменялись и раньше. Ты не знаешь север и не станешь здесь королевой.       — Как я и думала, — даже угловатая горькая улыбка стоила чрезмерных усилий, — Хорошо, что с этим разобрались сразу. И прошу прощения за некорректное высказывание: я не хочу править, у меня умерла мама.       — Вот как, — он, кажется, расслабился. Голос, по крайней мере, потерял половину металлических тонов, — Извини.       — Не страшно, — после очередной потери сил, ушедших на простой ответ, хотелось исключительно завернуться в одеяло и разрыдаться, — Я привыкла, что все в первую очередь ждут от меня каких-то требований.       — Такая уж репутация у твоей семьи. Ангерна была прекрасным человеком, но Хорлы есть Хорлы. Не могу сказать, что понимаю её выбор относительно твоего отца, — звучало достаточно грубо. На грани межгосударственного конфликта, если бы я представляла хоть какую-нибудь из сторон. Однако это — честность в ответ на честность.       — Может, она просто не хотела превратится в фигурку из снега? У вас тут не слишком дружелюбно.       — Может и так, боюсь этого мы не узнаем никогда. А ты, Мелисса, не боишься и сама замёрзнуть?       — Боюсь, — человек с зелёными льдинками вместо глаз попал в цель, — Поэтому и приехала.       — Странный выбор, — он усмехнулся, — В Великой Пустыне гораздо теплее, как ты знаешь.       — Да. Но разница лишь в том, из снега будет твоя скульптура, или из бумаги. Я не хотела оставаться в Кхане и думала, что Лайнор — хорошая альтернатива. Повторюсь, возможно я ошиблась.       — Повторюсь и я: это зависит от того, что ты ищешь. О крове и еде можешь не беспокоиться, но остальное, — он развёл руками, — Просто не в моей власти.       — Ничего больше я и не прошу. А на счёт твоего вопроса… ответа у меня нет. Я не знаю.       — Это был не вопрос, просто факт. Лайнор хранит много тайн, но не станет открывать их просто так.       — Справедливо, — в подробности вникать не хотелось, хватит на сегодня разбитых сказок.       — Что же до Ангерд, — Лис впервые сам возобновил разговор, и это показалось мне самой большой победой с похорон отца, — Она писала мне незадолго до смерти. Спрашивала о делах, жизни. Чаще обычного. Расскажи, какой она была в последние дни.       — Она чувствовала что-то. Часто молчала, думала о своём, вспоминала юность. Мы думали, ей наконец стало легче, думали она выберется домой, вернётся, и всё станет как раньше. Только возможность никак не подворачивалась. А она говорила, ничего страшного, просто горы зовут к себе. Улыбалась.       — Горы всегда забирают своё, — в голосе — боль. Такая же, затаённая и бескрайняя. Как пропасть на границе мира, куда падают все, кого отказалась носить земля, — Эн… Почему так рано?       — Она мечтала ещё раз увидеть снег, — его вопрос был не для меня, в душу без спроса не лезут.       — А я мечтал, что после смерти Ульхарда она вернётся и проживёт вторую половину жизни как северянка, — он наклонил голову, тёмные волосы закрыли лицо. Хорошо, что так. Случайно увиденная чужая тайна, неконтролируемая энергия в негромком голосе. Я не смогла бы смотреть ему в глаза.       — Она и вернулась в каком-то смысле. Мы почти не понимали её разговоров о судьбе, но мама верила, что живёт по её велению и что других вариантов быть не может.       — Вариантов всегда несколько, Мелисса, — он снова окунулся в спокойствие, укротил бурю.       Разговор сошёл на нет. Лис вежливо попрощался, сказал напрямую обращаться к нему с любыми возможными вопросами, вышел из моих комнат. Откуда такие перепады в нём, я не понимала. Шторм чувств и мыслей, от которых едва камни не плавятся, и вдруг — тишина. Ни движения неконтролируемого, ни окраски в словах. Лайнорцы совсем не похожи на Хорлов. Но северяне, в отличии от моих соотечественников, помнят маму. Тоскуют и ценят, не спешат забывать, вытолкнув из памяти вместе с пеплом погребального костра. После нелёгкого, странного разговора в стенах крепости, сон мой впервые за долгое время был спокоен. В его глубинах мне виделся тихий дождь. Благословением кого-то бесконечно доброго он накрывал сосновый лес и ровные ряды могил в корнях. Дождь этот нёс покой.       Договор с Лисом работал. Меня не донимали расспросами или делами, только в определённое время оставляли в гостиной подносы с едой. Несколько дней, потакая собственным желаниям, я провела в спальне, в обнимку с одеялом. Даже к окнам не подходила. Такое времяпрепровождение не надоедало, но и пользы не несло. Отдыха требовало не тело. Поэтому как-то утром я заставила себя надеть тёплый плащ, привела в порядок волосы и вышла в коридоры. Бесцельно ходила по этажам, намеренно не приближаясь к дверям, считала белые ступени, стёсанные временем и повороты, опоясывающие центральную башню. Вечно так продолжаться, к сожалению, не могло. Я всё же остановилась у одного из выходов в переплетённые внутренние дворы крепости. Ожидая вновь оказаться в лапах местной хозяйки с дурным характером, натянула капюшон, стараясь спрятать лицо.       Карнан купался в чистой холодной свежести. Мороз щипал непривычную кожу, но метель утихла, судя по чистоте кладки, уже достаточно давно. Небо смотрело вниз необъяснимо голубым глазом, над шпилем крепости неслись лёгкие облака, а верхушки стен выделялись на фоне белизны гор монументами в честь людей, сумевших создать нечто поистине величественное. Лайнор наконец решил заглянуть мне в лицо, и не ответить тем же было бы грубо.       Я попробую понять, попробую жить, пообещала я синеве над городом. Ты не можешь обещать, что я не закончу, как мама, не умру тут, неожиданно и бессмысленно, никто не может дать такую гарантию, но я попробую. Я старалась. Жить без смысла, со звенящей внутри пустотой, гораздо сложнее, чем просто плыть по течению. Осторожно ступать, как по кромке, пока не вышел срок, не привязываясь ни к чему, не принимая лишнего груза на плечи, надеяться, что не пропадут зря все труды. В моей жизни этот год точно выдался самым холодным.