listen to me

Юнги заметил, как этот пацан на него пялится, ещё на прошлой неделе. И главное, не просто так пялится, а ещё и с приоткрытым ртом и наклонившись к их столику, словно его пустая болтовня была каким-то делом государственной важности. Это раздражает. Ясное дело, кому ещё понравится, когда его так бессовестно подслушивают? Хосок говорит, что этого парня зовут Чимин и что он первокурсник с его факультета. Сокджин говорит, что пусть и слушает дальше, никаких важных вещей они все равно не обсуждают. Хосок добавляет с гадкой улыбочкой, что пацан-то симпатичный, и Юнги обязательно нужно приглядеться. Юнги раздражён тем, что они не воспринимают его опасения всерьез, а ещё тем, что даже сюда умудряются запихать свое неуместное сводничество. Симпатичный? Может быть, когда на его лице не стоит это глупое сосредоточенное выражение с открытым ртом. Тем не менее, тема получает развитие, и когда Юнги в очередной раз замечает это бесстыжее глазение и притихает, Хосок толкает его под бок. — Подойди к нему. — Чего? — шипит Юнги. — Не собираюсь я. — Да ладно тебе, — поддерживает его шепотом Сокджин. — Разве что-нибудь случится, если ты с ним заговоришь? — А что случится, если я с ним не заговорю? — Ты продолжишь делать такое лицо, словно кто-то подслушивает твои самые сокровенные секреты. Это имело смысл, поэтому Юнги, подумав ещё немного, поднимается с места. Правда, не за тем, чтобы пригласить этого парня сесть с ними или ещё какая-нибудь херня, а чтобы громко и с вызовом спросить: — Что тебе надо? Этот Чимин смотрит на него почти испуганно снизу вверх, и тогда какой-то парень рядом с ним предупредительно поднимает руки. — Стой-стой-стой. Я все объясню, ладно? — Объяснишь, почему твой дружок подслушивает мои разговоры каждый раз, когда я прихожу в столовку? Юнги может услышать шлепок из-за спины — сто процентов, это Сокджин закрыл глаза рукой, не в силах смотреть на его бестактность. Парень хмурит темные густые брови, а потом кивает на стул рядом с собой. — Присядь. Юнги максимально сильно закатывает глаза, чтобы все поняли, как ему это не нравится, но все же садится. — Моего друга зовут Чимин, и он… Ну, он слабослышащий. От этого заявления Юнги тут же затыкается, а внутри немедленно загорается вина. — Ой, — говорит он. — И… эм, что с того? Он пытается меня услышать? Тот закатывает глаза. — Нет, он тебя и так слышит. Да, сейчас тоже. Просто… ему только недавно установили слуховой аппарат и он пока что лучше воспринимает звуки нижнего диапазона. — То есть… — То есть твой голос. Или мой. Юнги прикрывает рот рукой, немного ошарашенный такой информацией, и впервые решается перевести взгляд на Чимина. У того щеки чуть тронуты румянцем, но он все равно твердо держит зрительный контакт. — Извини, — говорит Юнги негромко. Чимин только пожимает плечами.

***

Сокджин говорит, что Юнги бессердечный. Юнги говорит, что он извинился. Хосок говорит, что Чимин все же симпатичный, а если ему ещё и нравится голос Юнги, то они просто обязаны сходить на свидание. Юнги говорит ему заткнуться. С чего это вдруг он бессердечный? Любой был бы насторожен таким пристальным вниманием к своей персоне, и он, опять же, извинился за резкость. Но нет, Сокджину этого не хватает, поэтому на следующий день он приглашает Чимина с другом за их стол. Чимин (а вернее, его друг, Тэхён) соглашается, и вот вместо уютной троицы их уже пятеро. Юнги почти все время молчит, делая вид, что читает что-то в телефоне, но на самом деле он просто избегает пристального взгляда Чимина. Ладно, окей, он слабослышащий, но пялиться так зачем? — Все хорошо? Юнги вскидывает голову в удивлении, а за столом все тут же замолкают. Голос у Чимина тихий-тихий, хрипловатый, высокого тембра. — Я… — Юнги теряется под его взглядом. — Эм-м, а почему что-то должно быть не хорошо? — Ну… Ты всегда разговариваешь… больше. Юнги ловит на себе предупредительный взгляд Сокджина, и очень вовремя, потому что на язык так и просилось что-нибудь вроде «а ты ведь эксперт в том, как и сколько я разговариваю». Вместо этого он качает головой. — Все в порядке. Пока он говорит эти жалкие несколько слов, Чимин внимательно смотрит на его губы.

***

Юнги был бы довольно благодарен, если бы это было одноразовой акцией добросердечности со стороны Сокджина, но нет. Их уютная троица так и остается пятёркой и на следующий день, и на день после этого, и так далее, и так далее. Юнги сложно привыкает к новым людям, к людям, которые заставляют его чувствовать дискомфорт — ещё сложнее. Рано или поздно он свыкается с тем, что каждый раз, стоит ему сказать хоть слово, Чимин смотрит на него с абсолютно заворожённым выражением лица, словно он рассказывает самые интересные на свете вещи. Особенность Чимина никто не обсуждает. Это и к лучшему, потому что Юнги совершенно не умеет обсуждать такие деликатные темы. Он, как Сокджин никогда не преминает напомнить, ужасно бесцеремонный. Помимо столовки они вынуждены пересекаться еще и на учёбе: Юнги сталкивается с Тэхёном на одном из факультативов, который они по счастливой (ага) случайности посещают вместе. Потом все как-то заворачивается, и вот они уже сидят рядом, а потом болтают на перерыве, а потом Юнги, расчувствовавшись, уже смахивает слезы с глаз. Они разговаривают почему-то о Чимине, и это гораздо легче, когда его нет рядом. Тэхён дружит с Чимином еще с детского сада — с тех самых пор, когда он начал потихоньку терять слух. По каким-то причинам родители ставить слуховой аппарат Чимину не стали, а перевели его на домашнее обучение. Тэхён стал его единственным другом и едва ли не единственной опорой — учился языку жестов и читать по губам вместе с ним, защищал от нападок сверстников. И вот теперь, когда они вместе поступили в универ, помогал ему адаптироваться к обретенному вновь слуху. Юнги хотелось бы когда-нибудь испытать такую крепкую и светлую дружбу. Когда факультатив кончается, они расстаются не лучшими друзьями, конечно, но гораздо ближе, чем до этого. Тэхён советует ему подобрать нюни. А потом — относиться к Чимину чуточку ласковее, потому что для него такое в новинку. Что именно за «такое», он не объяснил.

***

Наверное, этот разговор с Тэхёном и становится поворотным моментом, который позволяет ему осознать, насколько Чимину может быть сложно. И проблема ведь в том, что не все такие понимающие и добросердечные, как Сокджин (спасибо ему за то, что вправил Юнги мозги), и что подавляющее большинство относилось к Чимину если не с презрительным недоумением, то точно с наверняка ненужной ему жалостью. Юнги хочется подступиться к Чимину — не из-за этой жалости, а хотя бы чтобы показать, что он не такой мудак, которым может показаться с первого взгляда. Для этой цели он специально выпытывает у Тэхёна номер Чимина — мысль о том, чтобы поговорить вживую, сразу отметается: он был уверен, что с учетом всех обстоятельств разговор обещал быть очень неловким. Другое дело — безликие сообщения, никакого зрительного контакта, долгих неловких пауз и мучительного осознания того, что его сейчас слушают внимательнее, чем кто-либо и когда-либо. Писать Чимину от этого легче не становится. Юнги вертит телефон в пальцах добрые пять минут, прежде чем написать нейтральное:

«Ты слушаешь музыку?»

Ответ приходит практически сразу же, ожидаемое «кто это?», и Юнги хлопает себя по лбу.

«Прости, забыл представиться Это Юнги, Тэхён дал мне твой номер»

«Чтобы ты спросил, слушаю ли я музыку?»

«Ага, что-то вроде того» Мне просто стало интересно, если это не секрет»

«Оке-ей Эм-м, да, как только я снова начал слышать, Тэхён первым же делом дал мне что-то послушать Но мне не понравилось»

«Как… Как может не нравиться музыка?»

«Запросто, если ты не слышишь половину инструментов и текста Мне нравится что-то вроде ло-фая или инструментального хип-хопа, не слишком сложное и с сильными басами Остальное слишком визгливое»

«Это грустно»

«Я не знаю, чего лишен, так что не особенно Может, позже мне и понравится что-нибудь еще»

«Позже?»

«Когда мне настроят мой аппарат Пока я слышу звуки только в нижнем диапазоне и негромко, чтобы я привык»

«Оу Слушай, тебе вообще нормально, что я лезу с такими вопросами?»

«Конечно! Честное слово, все в порядке Меня никто о таком не спрашивает, выговориться особенно некому»

«А Тэхён?»

«Тэхён знает меня, как свои пять пальцев, это неинтересно»

«Тогда можно еще один вопрос?»

«Слушаю»

«Какие звуки тебе больше всего нравятся?»

«Я даже не знаю, я многого еще не слышал Наверное, кошачье мурлыканье, я и понятия не имел, что кошки издают такие звуки А еще смех Это как улыбка в звуковом эквиваленте, просто обожаю, когда люди смеются»

«Удивительно В смысле, что мы не обращаем внимание на такие обыденные вещи, когда для кого-то они могут значить так много Можно еще один вопрос?»

«Конечно»

«А клавишные тебе нравятся?»

***

Это неловко. Неловкость начинается еще на стадии, когда нужно выпросить у Сокджина (как повезло, что его друг еще и активист и организатор всякого рода концертной деятельности) ключи от репетиционной. Сокджин упирает руки в бока и делает скептичное лицо: — Если вы с Хосоком опять собираетесь затащить туда половину факультета, то нет. Для меня до сих пор остается загадкой, что случилось с той несчастной укулеле. — Прежде чем Юнги успевает ответить, он продолжает. — Даже не говори, я не хочу этого знать. Хотя бы сколько человек там будет? Юнги вздыхает. — Два. — О, — вскидывает Сокджин брови. — Ну тогда хорошо. Только ничего не ломайте. Юнги закатывает глаза — у Сокджина всегда было это убеждение на грани с навязчивой идеей, что любое посещение Юнги или Хосоком драгоценно вверенной ему репетиционной комнаты окончится погромом. Может, это была травма после загадочно сломанной укулеле, но Юнги предпочитал в это не углубляться. — Почему мы должны что-то сломать? — все же спрашивает он. — Ну, потому что Хосок не в ладах с музыкальными инструментами? Его нельзя допускать до чего-нибудь сложнее барабанных палочек, и то если… — Он вдруг замолкает и смотрит на него с подозрением. — Погоди. Ты же с Хосоком туда собираешься? Юнги чувствует, как краска заливает щеки. — Эм-м, неа. — О боже. Ну ладно, кто бы это ни был, все равно ничего не ломайте. — Хорошо… Сокджин как-то недобро сверкает глазами. — Это же Тэхён, да? Я видел, как вы болтали на перерыве. Было миленько. — Ты издеваешься, что ли? Что мне делать с ним наедине в репетиционной? — Понятия не имею, этот вопрос применим к любому, кто не Хосок или я. Юнги трет лоб, пытаясь прикрыть ладонью свое порозовевшее лицо. — Это Чимин, доволен? Хочу показать ему фортепиано. Сокджин вдруг ахает и картинно хватается за сердце. — Господи, как это мило с твоей стороны! А зачем? — Ну, он говорил, что ему не нравится большая часть музыки, и я подумал, что если покажу ему что-нибудь в нижнем регистре, он может передумать… — Щеки так сильно теплеют, что наверняка горят алым пламенем, и Юнги вздыхает. — Ничего особенного. — Окей, а почему ты просто не скинешь ему какие-нибудь свои песни? — Ну уж нет, — решительно мотает головой Юнги, и Сокджин вздергивает бровь. — Но ему же нравится твой голос. — И что? Прости, но это слишком личное, чтобы просто так им делиться. — Но ты же впервые за несколько лет садишься за фортепиано, разве это не личное? Юнги вздыхает. — Нет, это другое. Сокджин сужает глаза, смотря на него с подозрением, но в конце концов хлопает в ладоши и провозглашает. — Хорошо, как хочешь. Я достану тебе ключи, подойдешь ко мне после обеда. Главное, ничего не ломайте. Юнги закатывает глаза.

***

Это все еще неловко. Вторая стадия неловкости начинается, когда Чимин при виде него, сидящего за фортепиано, застывает в дверном проёме и смотрит на него со смущением во взгляде. Юнги поднимает ладонь, приветственно машет ему; Тэхён предупреждал, что он все ещё не очень хорошо слышит, а кричать через всю комнату Юнги не хочется. Чимин оглядывается и медленными шажками подходит ближе, словно убеждаясь, что они в репетиционном зале одни. — Зачем ты сюда меня позвал? — хмурится он, скидывая рюкзак. Юнги показывает ему садиться рядом с ним, хоть это все ещё ужасно неловко, и Чимин с неуверенностью опускается рядом. — Почему ты так тихо говоришь? — отвечает он вопросом на вопрос, поднимая крышку. — Мой дедуля глуховат, и он всегда уверяется, что каждый в радиусе километра его услышит… Чимин тихо хихикает. — Ты такой бесцеремонный, тебе когда-нибудь об этом говорили? Юнги хмурится. — Ой. Прости. — Нет, все в порядке. Просто… все вокруг постоянно напоминают мне о том, что я слишком громко говорю. Юнги сжимает челюсти так сильно, что сам удивляется тому, что удалось ими не заскрипеть. Непонятно, почему он так злится, если временами говорит такие же противные вещи, но ему хочется найти всех этих людей и выбить из них дурь. — Ты можешь говорить со мной, как тебе угодно, — предлагает он, уставившись в клавиши. — Я семь лет общаюсь с Хосоком, у меня на такие вещи иммунитет. Чимин смеётся. — Ты не ответил на вопрос. Зачем я тут сижу? — Просто хотел показать тебе что-нибудь… что-нибудь, что тебе понравилось бы. Я не знаю, что угодно. Тэхён говорил ему, что он не должен чувствовать себя обязанным или виноватым перед Чимином, и что жалость — последнее, что ему нужно. Юнги и не двигает ни жалость, ни вина или что-то подобное, но тем не менее, он не знает, как правильно подобрать слова. — Хотел поделиться, — бормочет он неловко. — Тем, что мне нравится. Чимин не перестает улыбаться. Он улыбается все то время, пока Юнги показывает ему, как обращаться с клавиатурой и педалями, пока наигрывает что-то из своего, пока рассказывает, как начал заниматься музыкой. Юнги и не замечает, что начинает болтать так много, что почти не затыкается. Окей, в этом не было ничего необычного — Хосок с Сокджином постоянно шутят, что у него рот не закрывается. Правда, это значило, что ему с кем-то комфортно. Комфортно ли ему с Чимином? Чимин молчит. Улыбается. Слушает всю ерунду, что Юнги рассказывает, так внимательно, словно это будет в билетах на экзамене. Да. Черт возьми, да.

***

Хосок встречает его таким торжественным выражением лица, что Юнги сразу понимает, что Сокджин ему уже все разболтал. — Что вам? — бормочет Юнги, вытаскивая из сумки учебники. — Давайте сразу, пока не подошли люди и мне не пришлось позориться. — Ты был с Чимином, — улыбается Хосок. — Да. — Было весело? — Они ничего не сломали, — говорит Сокджин задумчиво. — Наверняка было скучно. Юнги закатывает глаза максимально сильно. — Я не понимаю, почему понятие веселья для тебя зависит от количества сломанных вещей. Забудь о той укулеле, прошу тебя. Сокджин корчит ему рожицу. — Так чем вы занимались? Юнги пожимает плечами. Щеки легонько теплеют, стоит ему вспомнить, чем они занимались. Не от смущения — приятно было вспоминать о хорошо проведенном времени. — Ничего особенного. Я немного сыграл ему, научил всяким штукам… мы поболтали. Все. — Он нравится тебе? — приподнимает брови Сокджин. — Он нравится тебе, и все, что вы делали — играли на пианино? — Иди к черту! — тут же взвивается Юнги. — Он мне не нравится. И это было фортепиано. — Вы переписываетесь целый день. — Ну. — И ты отправляешь ему голосовые сообщения. — Ну. — Юнги, ты никому не отправляешь голосовые, — качает головой Хосок. — Ты их терпеть не можешь, ни получать, ни отправлять тем более. Я видел, как ты записывал голосовое добрые две минуты, рассказывая про свою собаку, так что… — Что там с собакой? Все втроем тут же оборачиваются к упавшему на соседний стул Тэхёну и дружно замолкают. Ну, Юнги на это надеется, пока Хосок не бросает невпопад: — Юнги вляпался в Чимина.

***

Чимин отправляет ему аудиосообщения со звуками, которые он не в состоянии опознать, Чимин заслушивается пением птиц на занятиях, и Чимину очень, до странного нравится его голос. И, будем честными, это неловко, потому что он этого не скрывает. Как-то за обедом Сокджин спрашивает его о том, какой звук ему понравился больше всего после того, как он снова обрел слух — как оказалось, вполне распространенный вопрос. Чимин отвечает вполне спокойно: смех, кошачье мурлыканье, голос Юнги-хёна. Пока Юнги давится и пытается откашляться, Тэхён возмущенно толкает Чимина в бок: — Раньше мой голос был твоим любимым, предатель! Чимин уворачивается, хихикая (сладкий и легкий звук, Юнги почему-то краснеет из-за него еще сильнее), пока все остальные смотрят на Юнги так, словно это его персональная заслуга. И улыбаются самыми «боже мой, посмотрите на этих двоих» улыбками. Ладно. Ладно, хорошо, Юнги смотрит на Чимина (тот уворачивается от щекочущего его Тэхёна, смеясь чуть громче, чем обычно себе позволял) и понимает, что возможно, возможно Чимин ему все же нравится. Немножко. Даже если и так, он все равно не может не накручивать себя — по классике. Чимин говорил, что ему нравится его голос (а не он сам), и так как он слабослышащий, для него такие вещи абсолютно обыденны и он может просто не видеть в них контекста… Это не: «мне нравится твой голос, потому что это ты», а «мне нравится твой голос, потому что тебе повезло родиться с такими голосовыми связками». Вот и все. Конец истории. Чимин смотрит на него, наверняка из-за того, что он опять подозрительно замолк; на его щеках играет румянец, губы все еще сложены в широкую улыбку. Юнги без борьбы принимает тот факт, что нет, не конец.

***

Когда Чимин впервые спрашивает, можно ли позвонить, они переписываются поздней ночью пятницы. Вроде бы, в этом не должно быть ничего такого — они шлют друг другу так много голосовых сообщений, что почти вся переписка состоит только из них. Но это все равно совсем разные вещи — голосовые сообщения все еще относительно безликие и без неловких пауз. Хотя какая разница? Если они спокойно разговаривают на перерывах, то один телефонный звонок погоды не сделает. Поэтому он решительно нажимает на значок вызова и с замершим сердцем прижимает телефон к уху, зачем-то накрывшись одеялом с головой. — Привет? — говорит Чимин тихо-тихо. Сколько бы Юнги ни говорил, что ему не нужно быть с ним таким тихим, ничего особенно не поменялось. — Привет, — улыбается Юнги в трубку. — Что-то случилось? — Нет, просто… Просто мне обычно легче заснуть, когда я слушаю твои голосовые перед сном, вот и… Вот я и подумал, что было бы, если бы я позвонил тебе. Все же в порядке? Юнги, наверное, никогда не привыкнет к тому, какой Чимин прямолинейный во всем, что касается того, что ему нравится или не нравится. — Боже, — ахает он. — Какие голосовые? Те, в которых я рассказываю про собачий корм? Или про Destiny's Child? Чимин хихикает. — Мне нравится то, где ты рассказываешь про мороженое. Никогда не слышал, чтобы кто-то с такой страстью рассказывал про топпинги три минуты кряду. Юнги зарывается лицом в подушку и стонет. — Отныне всегда звони мне, а не прослушивай мои позорные голосовые, договорились? — Договорились, — соглашается Чимин легко. — Спасибо. — Тебе не нужно благодарить меня абсолютно за все, ты же знаешь? Одного раза было вполне достаточно. — Да, но ты делаешь для меня так много, что я имею право благодарить тебя за это. — Я не… — Да, хён, делаешь. Я переживаю ужасно стрессовый период — новая среда, новое восприятие и очень много новых людей… Да, Тэхён помогает мне справиться с этим, но твоя поддержка для меня правда очень много значит. Юнги смотрит в темный потолок спальни, переваривая его слова с гулко грохочущим где-то в горле сердцем. — Я рад, — говорит он тихо. — Я… кхм, если хочешь, на этой неделе я могу попросить у Сокджин-хёна ключи, и я мог бы научить тебя еще чему-нибудь. Голос у Чимина такой восторженный, словно Юнги ему круиз вокруг света предложил, а не посиделки в тесной заваленной старыми инструментами комнатушке. — Правда? Хочу! Я думал, ты больше не предложишь. — Тебе правда это нравится? — Еще как нравится, хён. Ты потрясающе играешь. Юнги трет лоб, стараясь не думать, как по-дурацки наверняка выглядит его широкая улыбка. — Не так и потрясающе, — бормочет он. — Я давно не практиковался, руки совсем отвыкли. — А почему ты не практиковался? — Ну, я бы сказал, что это немного личное. Чимин фыркает. — Я веду себя бесцеремонно, да? Могу себе позволить. Ты тоже этим грешишь. — Тебе правда интересно знать? — Правда, хён. И что-то в его голосе дает Юнги понять, что он не врет, что его чистосердечное признание не влетит ему в одно ухо и не вылетит из другого. — Я… я перестал играть после того, как меня не взяли на стажировку. — Стажировку? Погоди, ты имеешь в виду индустрию развлечений? Ты хотел стать певцом? — Боже, нет. Я хотел стать продюсером. Наверное, глупо звучит, но мне правда хотелось попасть в какое-нибудь крупное агентство и построить там карьеру. Я очень люблю музыку, пишу песни, и я был очень уверен в себе, так что… Отказ меня подкосил. Чимин молчит так долго, что Юнги уже думает, что он усыпил его своей болтовней. — Ты до сих пор пишешь песни? — наконец спрашивает он негромко. — Иногда. Гораздо реже, чем раньше. — Тогда почему не попробуешься еще раз? Юнги хмыкает. — Я на третьем курсе по совершенно другой специальности, уже немного староват для такого. — Но ты же не айдолом собираешься становиться, — возражает Чимин. — Тем более, у таланта нет срока годности. — Как громко сказано. — Но я же слышал, как ты играешь. Если это ты давно не практиковался, то я даже не знаю… И я послушал бы твои песни. — Не-ет, — стонет Юнги, закрывая глаза рукой. — Почему? — Может, играть я и умею, но мой вокал такой себе. — Ты мог бы показать мне, когда мы снова встретимся в репетиционной, — предлагает Чимин. — Тебе было бы удобно встретиться в конце недели? — Я… я думал увидеться в понедельник или вторник. — Говоря об этом, — начинает Чимин с неловкостью в голосе. — У меня небольшие проблемы со слуховым аппаратом, поэтому я немного похожу без него. Юнги хмурится. — Все в порядке? — Да, в полнейшем. Так что встретимся в конце недели? Было бы круто первым делом услышать твой голос. Юнги крепко жмурится. — Обязательно.

***

— Слушайте, — провозглашает Тэхён, когда они на десять минут раньше по его настоянию собираются в кафетерии. Чимина среди них нет, и Юнги догадывается, что речь зайдет как раз о нем. С утра Чимин написал ему, что наконец отдохнет от одногруппников, которые вопят у него над ухом, и от слишком громкого шума машин, и сможет опять притворяться, что не понимает, какой вопрос ему задает профессор… Интересно, а что будет, если что-то пойдет не так? Если Чимин по какой-нибудь причине не сможет вернуть себе слух, что тогда? Может, он вообще перестанет общаться с Юнги, потому что смысла просто не будет… Может, Юнги стоит начать учить язык жестов? — Язык жестов? — переспрашивает Хосок, и Юнги даже вздрагивает от неожиданности, выплывая из своих мыслей. Он что, это вслух сказал? Но и Хосок, и Сокджин смотрят на Тэхёна — у того на лице такое воодушевление, словно он рассказывает что-то невероятно важное. Юнги перестал слушать его сразу же после слов «слушайте». — Да, по паре фраз. Ничего сложного, просто чтобы приободрить его. И у нас всего десять минут, так что… Они разучивают несколько простых жестов — у Тэхёна это получается легко и естественно, тогда как Юнги уверен, что выглядит так, словно пытается его спародировать. Проблемы возникают не только у него — Хосок шутит, неловко повторяя жесты: — Надеюсь, я не ошибусь и не скажу «я враг народа» вместо «как дела». Смысл жестов Тэхён объяснить не успел — Чимин опускается за их стол и с подозрением оглядывает их, тут же примолкших. Он выглядит бледным и слегка растерянным — сидит ближе к Тэхёну, чем обычно (наверняка в поисках поддержки), и постоянно оглядывается, будто чтобы убедиться, что ничего не упускает. Они все еще молчат, и тогда Чимин закатывает глаза. — Ну чего? Голос у него тихий-тихий и хрипловатый, словно он уже очень долгое время ничего не говорил. Тэхён смотрит на них очень намекающим взглядом, и они спохватываются, показывая жестами то, что успели выучить (что бы оно ни значило). Юнги последний: ему выпало самое легкое — указать на себя и скрестить руки, сложенные в кулаки, в запястьях. Чимин смотрит на него широко распахнутыми глазами и чуть приоткрывает рот, будто собирается что-то сказать, и теперь уже Юнги интересно — а если он налажал и все-таки показал, что он враг народа? Тем не менее, Чимин улыбается. — Черт, ребята. Спасибо вам огромное. Тэхён говорил, что Чимин вполне себе может читать по губам, но не чувствует себя так же уверенно, как если бы с ним общались жестами. Оно и ясно — манера говорить у каждого разная (Юнги признавал за собой привычку бубнить себе под нос), а еще не все ведут беседу лицом к лицу, тут любой бы почувствовал себя неуверенно. В принципе, ничего особенно не меняется — до конца обеденного перерыва они как всегда болтают, только теперь все пытаются четко проговаривать слова, а Чимин наблюдает за движениями их губ. Ничего такого, к чему нельзя было привыкнуть. Только вот Чимин на него смотрит чаще, чем обычно — даже когда он просто молчит. Юнги опять непозволительно много краснеет.

***

Чимин вытягивает его перед парой — вытягивает в прямом смысле, хватая его за руку и вытаскивая из потока заваливающихся в аудиторию студентов. Юнги поднимает брови, пока Чимин ведет его за собой в сторону от скопления людей — такое точно было не в его духе. Чимин оборачивается к нему, глаза подозрительно блестят, губы сжаты в тонкую линию. Он засовывает руки в карманы, перекатываясь с пяток на носки, и… — Нервничаешь? — спрашивает Юнги. Сокджин бы его прямолинейность не одобрил. — Что случилось? Чимин нервно пожимает плечами, отводя взгляд. Как Тэхён объяснял — отводить взгляд для него равнозначно тому, что зажать уши, и либо он собирается сказать что-нибудь неприятное, либо просто не хочет смотреть на Юнги. Либо Юнги себя накручивает, что более вероятно. — Просто… — вздыхает Чимин, все еще не глядя на него. — То, что ты сказал мне сегодня. Ну, я имею в виду, показал. Черт, кажется, он все-таки облажался. — Ох, блин, совсем забыл спросить у Тэхёна, что это значит. Если я что-то неправильно показал, то прости. Наверное, я совсем криворукий. Чимин смотрит на него с выражением абсолютного неверия на лице. — Тэхён? То есть, ты даже значения не знал? — Ну, вообще-то… Стой. Это же не было ругательством или чем-то обидным? Да не-е. Или было? И Юнги без ответа понимает, что наверняка было, потому что глаза у Чимина чертовски разочарованные. Он отводит взгляд — опять, так и показывая всем своим видом, что не хочет слышать (в смысле, по губам читать), что бы Юнги ему ни говорил. — Без разницы. Забей. — Нет, стой… Черт, Чимин, не уходи! Ты хотя бы скажешь мне, что это значит? Юнги хватает его за локоть, поддавшись порыву, но Чимин стряхивает руку, бормочет что-то вроде «не принимай близко к сердцу» и уходит. Пару Юнги прогуливает. Сначала пропускает начало, бросившись вслед за Чимином (и потеряв его среди студентов), а возвращаться в аудиторию и не навлечь на себя гнев профессора у него все равно бы не получилось, так что он решает использовать время с пользой. Слабо верилось, что Тэхён смог бы устроить такую подлянку, но кто его знает? Они ведь и месяца не знакомы, и Юнги совершенно не знает, что можно от него ожидать. Приходится дожидаться перерыва между парами у Тэхёна — он поджидает у двери, и как только преподаватель выходит из аудитории, чуть ли не забегает внутрь, расталкивая студентов на пути к цели. Тэхён смотрит на него круглыми глазами, когда он падает на стул рядом и требует ответа: — Что значили те жесты? — Все в порядке? — Ответь мне, что это значило, а потом я решу, в порядке или нет. Тэхён растерянно чешет в затылке и тоже отводит глаза — наверное, это уже что-то бессознательное, но Юнги хочется поймать его взгляд и убедиться, что каждое слово будет услышано. — Эм-м, ну… Всякая банальщина, самые легкие фразы. Хосок показал что-то типа «мы с тобой», Сокджин… — Да! Отлично! — чуть ли не кричит Юнги, пугая сидящих рядом студенток. — Меня больше волнует, что я показал. Вот это вот что значит? Тэхён смотрит на то, как он изображает этот уже в мозги ему въевшийся жест с перекрещенными запястьями, и вздыхает. — Прежде чем ты меня ударишь, я предупрежу, что это была не моя идея. — Наверное, Юнги слишком уж побледнел, потому что Тэхён тут же вскидывает ладони в воздух и тараторит: — Да не волнуйся, ничего страшного! Простое «ты мне нравишься». И Юнги, наверное, бледнеет еще сильнее, потому что Тэхён кладет руки ему на плечи и заглядывает ему в глаза с тревогой. — Чья это была идея? — выдавливает из себя Юнги, пытаясь не пасть под нахлынувшим на него ужасом. — Я пообещал не говорить, но… — Ладно, не говори, я и так понял, больше некому. Черт. — Юнги трет лоб пальцами. — Черт, Тэ, ну нельзя же так! А если я… — Если что? Если он тебе не нравится? — Нет, а если я был не готов? А если я вообще не хотел признаваться? Ладно, это еще ерунда, но… Теперь Чимин думает, что я идиот. Тэхён скептически приподнимает бровь. — Он тебе сам это сказал? — Да. Точнее, нет, он мне такого не говорил, но я понял из той содержательной беседы, что у нас состоялась. Кажется, это его здорово обидело. Тэхён делает максимально протестующее лицо, но в этот момент в аудиторию возвращается преподаватель, и какой-то студент тормошит Юнги за плечо, чтобы он освободил занятое место. Тэхён, прежде чем он успевает уйти, хватает его за запястье и шепчет: — У него экономика в восьмой аудитории!

***

В общей сложности Юнги пропускает два своих занятия и выслушивает два чужих, дежуря под дверьми не своих аудиторий. Лекция кончается, и опять же — стоит профессору выйти, он тут же проскальзывает внутрь, пока его не снес поток выходящих студентов. Конечно, он мог постоять снаружи и подождать, пока Чимин выйдет, а потом припереть его к стенке и заставить смотреть только на себя, но выяснять отношения на чужих глазах ему не особенно хотелось. Направляющиеся к выходу люди оттесняют его к стене, откуда он, отчаянно вытягивая шею, пытается выглядеть Чимина. Тот с совершенно скучающим лицом медленно спускается с верхних ступенек, засунув руки в карманы худи, и Юнги уже собирается его окликнуть (да, не самая умная идея), прежде чем Чимин сам замечает его. И замирает, хмурясь. Юнги глубоко вздыхает. Указывает на себя, прижимает к груди скрещенные в запястьях руки, словно кого-то обнимая. «Ты нравишься мне». И поднимает поставленную ребром ладонь, легонько постукивая пальцами по подбородку. «На самом деле». У него просто огнем горят щеки, а проходящие мимо студенты смотрят на него с недоумением, но все это совершенно неважно, пока Чимин, все так же застыв на верхних ступеньках, вот так улыбается. Сердце грохочет где-то в горле — может, от страха, а может и от предвкушения; аудитория медленно пустеет, Чимин спускается к нему, и между ними повисает тишина. — Как лекция прошла? — наконец спрашивает Юнги, неловко сцепив руки за спиной. Чимин закатывает глаза. — Очень тихо. Я не видел со своего места вообще ничего, так что придется списывать конспекты у одногруппников. — Но с этим же все в порядке? — В полном. Что со звуком, что без звука я экономику понимаю одинаково. Юнги смеется, и Чимин внезапно тянется вперед, кладет ладонь ему на горло и смотрит на него такими сияющими глазами, что дыхание спирает. — Что ты… что ты делаешь? — выдыхает Юнги, изо всех сил стараясь не выдавать своего смущения. — Просто… я люблю твой смех. И пока я его не слышу, довольствуюсь чем могу. Этого Юнги уже не выдерживает — отворачивается, закрыв лицо руками, и тихо кричит. — Эй, — замечает Чимин и тянет его за плечо. — Не отворачивайся от меня. Юнги оборачивается, глубоко вздыхает, собираясь с духом и словами, но они так и тонут, так и не вырвавшись из горла, потому что Чимин его целует. Поцелуй совсем короткий и целомудренный — Юнги даже понять ничего не успевает, как Чимин отстраняется и смотрит на него круглыми глазами. — Это было слишком, да? — морщит нос он. — Нужно было спросить сначала? — Нет, я… — Юнги пожимает плечами и зачем-то заправляет прядки волос Чимину за уши. — Все окей. — Окей? — Я не вошел во вкус. Чимин широко-широко улыбается, скидывает рюкзак на пол и обнимает его за шею, прижимаясь к его губам своими. Чимин закрывает глаза — так удивительно, что единственным каналом, соединяющим его с окружающим миром, остаются прикосновения. Юнги почему-то чувствует за это ответственность: перебирает его волосы на затылке, гладит по плечам и целует так нежно, как только может. Чимин улыбается ему в губы весь поцелуй.

***

Юнги по лицу Сокджина может понять, о чем он собирается говорить, поэтому он заранее выставляет вскинутые вверх ладони в защищающемся жесте и начинает: — Я сразу скажу, что это не то… — Вы!.. — выдыхает Сокджин в неверии. — Вы сломали банкетку! — Боже, хён, прости, — тараторит Юнги. — Ножка и так болталась, а я просто споткнулся, вот и… — Не могу поверить, что это все же случилось! Я ведь знал! — Это всего лишь банкетка! — защищается Юнги. — Это сломанная банкетка! Я даже представить себе не могу, при каких обстоятельствах она была сломана, да и знать не хочу на самом деле… Если выражаться конкретно, то ножка и правда была слабовата, а после того, как на нее пришелся вес сразу двух тел, не выдержала совсем. Да, Чимин сел ему на коленки. — Я же сказал, что споткнулся… Звучит совсем неубедительно, а поэтому Сокджин смотрит на него неубежденно, но в конце концов все-таки качает головой. — Ладно уж, храни свои секретики. Но я хотя бы вижу, что вы хорошенько повеселились. — Мы потыкали в клавиши — странное понятие для веселья. Я научил Чимина кошачьему вальсу. Ему понравилось. Вот и все. — Все? — спрашивает Сокджин с подозрением. — Ты же не думаешь, что я поверю, что вы целый час только тыкали в клавиши, когда вы начали встречаться только позавчера? — Ну хён! Конечно, его сомнения были на сто процентов оправданы и обоснованны: после того момента, как Юнги признался Чимину, они буквально друг от друга не отрывались. Юнги сопроводил Чимина в клинику, где ему настроили его имплант — это стоило ему двух беспокойных часов сидения под дверью кабинета и сгрызенных ногтей на больших пальцах, но выражение лица Чимина, его сияющие восторгом глаза, когда он встретил его со словами «все хорошо?» оправдывало это с лихвой. И то, с каким восторгом Чимин отыгрывал разученный кошачий вальс, и то, как внимательно он слушал неуверенное пение Юнги, и то, как поцеловал его сразу же после последних сыгранных нот… — Боже, — вздыхает Сокджин. — Как же ты влюблен. Никогда тебя таким не видел. Юнги пожимает плечами. Он не стеснялся признать за собой того, что влюблен — он готов был кричать об этом во весь голос, потому что теперь у него был тот, кто внимательно его слушал.