Чужая пыль

      По дороге прочь от дома Сани я жевал на ходу какой-то бутерброд, неизвестно сколько пролежавший у меня в рюкзаке, потому как чувствовал, что ещё один совместный приём пищи вместе с новой семьёй Сани доведёт меня до нервного срыва. А я так хотел бы сходить с Саней в ту бутербродную, куда так боялся ходить, когда она только открылась. Мы бы сидели вечерком на нагретом бетоне где-то на крыше или стройке, жевали бы эту странную пережаренную картошку и строили великие планы на будущее. Купили бы газировки, нарочно лимонной, притащили бы плеер с тихой музыкой на двоих и говорили бы, говорили, говорили… Всё-таки, как бы я не хорохорился, юность — это когда ты смотришь вперёд, а не вспоминаешь то, что было когда-то давно, и именно поэтому я хотел бы хотя бы на время избавиться от воспоминаний. Хоть на денёк, чтобы осталось место для новых. Моим воспоминанием грозился стать Саня, и это пугало сильнее всех глюков и загадок.       Со мной поздоровались какие-то дети, я кивнул, ускоряя шаг. Да, здесь действительно было что-то, что неумолимо засасывало, спустя время заставляя себя чувствовать здесь своим. Свой город я уже не считал домом, будучи постоянно то в столице, то в безликих стенах квартиры, а здесь… Здесь ничего не менялось, ничто не могло разрушить веками хранящиеся в пыльных кирпичах, гнилом дереве и ржавых трубах воспоминания, принадлежавшие ни одному поколению потерянных. А там… Развалины дома культуры убрали, ровно как и качели Макарыча, в подъезде сделали ремонт, а старенький настил, где погибла Алина, полностью переделали. Воспоминаний не было, и меня там больше не держало. Собственно, как и в любой другой точке страны или даже всего мира.       Варе я сказал, что пошёл прогуляться до перевалочного пункта и узнать, как там с обратной дорогой, а сам снова рванулся в поле. Оно было такое большое, такое пустое и страшное, что могло вместить в себя все мои переживания, которые уже не лезли. Спешно перебирая ногами по запутанным тропинкам, я вдруг увидел одну, которая чем-то отличалась от других. По ней мы с Саней бегали в школу. Тогда это казалось просто увлекательным приключением, а сейчас — чем-то совершенно противоестественным и жутким. То ли людям здесь было настолько всё равно, то ли это было какое-то особое идеальное общество, не обременённое бюрократической волокитой и держащееся исключительно на сознательности самих граждан.       Завидев знакомое деревянное здание, я принял решение зайти посмотреть. Всё-таки я теперь инженер-железнодорожник, а значит могу позволить себе исследовательский интерес. Вдруг что-то заставило меня остановиться посреди пути. Я вдохнул, представляя как вдыхал бы воздух из-под неба августа, но в лёгкие забивалась только чужая пыль. Можно было обмануть всех и вся, но не время.

***

      Охранник, выглядящий точно так же, как фонарщики, даже не обратил на меня внимание, когда я открыл тяжелую деревянную дверь и быстро шмыгнул на лестницу, ведущую к кабинету, где когда-то мы с Саней «учились». Наверное, я до сих пор походил на школьника.       Войдя, я обомлел. То самое помещение с бирюзовыми партами и обшарпанными стенами, только с одним отличием: на доске мелом было ровным-ровным почерком написано: «Александр Евгеньевич».       — Мало ли на свете Александров Евгеньевичей? — произнёс я вслух, будто стараясь отпугнуть недобрых духов этого места.       На столе лежали какие-то мятые желтые листы, судя по всему, сочинения. Да. Мне сто раз объясняли, что здесь не стоит ничего трогать, но я, чувствуя, как и без этого жизнь начинает сыпаться, решил сделать по-своему. Я взял случайный листочек из середины кучи и вгляделся в написанное.       «Есть города живые, а есть мёртвые. Мне посчастливилось жить в последнем. Казалось бы, всё в них похоже, всё как у людей, да только что-то не то, что-то незримое будто давит со всех сторон, следует по пятам, наблюдает из щелей. В таких мёртвых городах с неба, особенно вечерами, слышен странный неестественный низкий звон. Он не похож ни на колокола, ни на принесённый эхом гул машин на магистрали. Живут люди как везде, да всё не то, все не такие. Неуютно там всем, даже старожилам, будто бы всё время в гостях. Молодёжь шарится по развалинам, дети играют сами с собой где-то у лесочков и рек, взрослые — все в каких-то своих заботах прячутся в домах. А в сам город не выйдешь — страшно. Точно в дурной сон попал. И все чего-то ждут, ждут. «Когда мама приедет?» — спрашивает маленькая девочка. «Когда пенсию подымут-то?» — судачат бабушки на скамейках. «Скоро осень…» — вздыхают студенты и, тревожно озираясь по сторонам, плетутся на станцию, прочь отсюда. И ещё — живность. Нет её, не придёт никому в мёртвом селе заводить корову или даже кролика. Собаки, кошки — и те злые да брошенные, хоть и при хозяевах. Дети удивлённо возятся с мертвечиной — где воробушек издохнет, где крота поездом передавит. Страшно смотреть на такое — точно по кладбищу ходишь. Да даже столица, казалось бы, бетон да камни — тоже живая, а Гранитная — нет. А какой город — такие и люди.»       «Неужели такое мог написать школьник?» — удивлённо подумал я, ещё раз пробегаясь глазами по строчкам. И вдруг — пометка на обороте: двойка. Я тут же разразился праведным гневом, вспоминая свои школьные годы, когда за написанную не в ту сторону цифру три мне ставили неуд по математике. Неужели это поставил Саня? Сочинение же хорошее! Он безвозвратно испортился, став таким же, как и все. Одновременно с горьким сожалением я чувствовал необъяснимую яростную злобу.       Всё вокруг было каким-то ненастоящим. Раньше это пугало, а теперь… Вдруг я тихо рассмеялся. Какой же я глупый! Саня был учителем биологии, а не русского языка. У меня уже весь мир на нём повернулся, а ведь Саня не вечен. Ничто не вечно, кроме меня самого. Не будет меня — не увижу, что эта вечность закончилась. Несмотря на всё это, он был моим уникальным счастьем, которое обычно падает на голову героям всяких книг и фильмов, а потому, зная, что это просто случай, на который ты никак не можешь повлиять, страшно было терять. Не то, чтобы я разбирался в литературе или кинематографе, но не видел ни одного произведения, где герой создавал сам себе счастье подобного рода. Оно заключалось в людях, а встретишь ты «своего» человека или нет — было уже прерогативой высших сил. На мою долю такие люди закончились: за эти годы я встретил просто уйму самых разных личностей, но ни один из них и близко не стоял к тому, чтобы стать столь же значимым, как Саня, или хотя бы тот же Китка, оказавшийся в нужное время в нужном месте, хотя я прилагал все усилия, чтобы познакомится с кем-то поближе. Они не те, я не тот, не то время, не то место… Наверное, дело было в том, что утверждение, мол, всё лучшее — детям, работало и в этом свете тоже. Все приключения, открытия и невероятные совпадения — детям. Дети росли, но не взрослели, а чудес так и не происходило.       — Ну, всем, кто здесь есть — до свидания! — наигранно произнёс я и, повернувшись на всякий случай вокруг своей оси, направился прочь.

***

      У меня из головы не шло то сочинение. Очень уж хотелось посмотреть на человека, который это написал. Зная Гранитную, какого года вообще было это сочинение? Жив ли его автор до сих пор? Уехал ли?.. Как бы там не было — он был прав. Какой город, такие и люди и наоборот — как вечная загадка про курицу и яйцо. Для меня в формулировке, родился ли Саня мёртвым, или умер, приехав сюда.       Ноги несли меня ровно по тому маршруту, по которому я возвращался в тот день, когда меня выгнали из класса. Угадал, даже не высматривая ориентиры: вот и лес из палок на горизонте, и одинокий колодец. Вообще, зачем он здесь? Из него даже воды не натаскаешь — слишком далеко до домов. А в моей голове — слишком много ненужных вопросов, заданных даже не сердцем, а вышколенной логикой.       Я, совсем как тогда, наклонился к колодцу и зажмурился, прислушиваясь и пытаясь внутренним зрением увидеть какие-то предзнаменования, авось поможет. Пытался, но до конца всё равно не верил.       Вдруг на моё плечо легла чья-то рука, а вокруг резко запахло землёй. Я вскрикнул и обернулся.       — Симон! — воскликнул я. Он совсем не изменился, даже не постарел. Вот, что делало равнодушие и… Поедание земли?       — Надо же, вернулся, — усмехнулся знахарь, — чего тут забыл?       — Н-ничего, — я по-ребячески растерялся, но тут же взял себя в руки, — вернее, не «чего-то», а «кого-то».       — Вот как? — Симон сел на землю и оперся спиной о колодец. Я сел рядом, уже не беспокоясь о чистоте своей одежде. Вот с таких мелочей и начиналось гранитное равнодушие, — не поверишь, но я тебя понимаю.       — Почему это я должен не поверить?       — Так вырос ты. Как не барахтайся, а мозги уже другие, иначе не выживешь в новой жизни.       — Да, — безлико отозвался я и пристально посмотрел на свои руки, как когда пытался понять, сплю я или нет. Не хотелось спорить, не было сил отрицать, мерзко было врать самому себе.       — А за друга своего не бойся — Варя о нём хорошо заботится.       — «Заботится»… — повторил я, разжёвывая каждый звук.       — Так ты всё знаешь, — Симон почесал скобу на затылке и нахмурился. Его тоже предали вопреки всему — я, может, не обладал таким чутьём на людей, как Саня, но своих, точно зверь, чуял.       — Да уж, довелось увидеть, — честно говоря — я был в чёртовом шоке. Саня, мой лучший друг, мой верный товарищ, с которым мы вместе лазали по заброшенным зданиям, чердакам и подвалам, вчерашний мальчишка, уже сам воспитывал ребёнка. Не зря я боялся, что Саня повзрослеет. Мне говорили, что я просто глупый ребёнок с максимализмом, а теперь? Теперь, когда все мои неутешительные прогнозы сбылись, кто был глупым ребёнком?       — В жизни каждого случается рывок, после которого жизнь в корне меняется. Причём, что удивительно, его редко кто замечает.       — Но почему он забыл меня? — пробормотал я, будто сам с собой.       — На самом деле, не сложно догадаться, обладая памятью, — Симон хитро улыбнулся, будто что-то знал. И даже не простое «что-то» — он, кажется, видел меня насквозь.       — Почему это случилось? Я не понимаю… — продолжал ныть я, уже не беспокоясь о возможном клейме плаксы и слабака.       — А чего тут гадать? — безлико усмехнулся Симон, — тебя нет. Ты умер, — я тревожно уставился на знахаря. Тот неопределённо кивнул головой в сторону домов, — Тебя убили, пятнадцатый.

***

      — Ну, бывай, Сентябрь, — вздохнула Варя, повязывая мне на лямку рюкзака какой-то дурацкий цветастый платок. Я бы разделил её страсть к разглядыванию узоров, но сейчас мог только стоять и пялиться через её плечо на Саню, возящегося с ребёнком, — доброй дороги. Тебе жутко повезло, что поезд раньше времени отъезжает, — она вдруг виновато улыбнулась и обернулась, — Санько, проводишь?       — А? — Саша удивлённо посмотрел сначала на свою жену, затем на меня, — проводить? — я с нетерпением ждал момента, когда мы останемся наедине и сможем по-человечески поговорить, но… — извини, не могу. Я обещал Августу с ним поиграть, а то знаешь, работа, некогда, надо тетрадки проверять…       Саня украл у меня не только душу, но ещё и имя. Саня украл у меня всю мою юность. Всего меня.       — Я уезжаю, — с кривой страшной улыбкой выдавил из себя я, — насовсем. Не вернусь больше.       Саня не реагировал. Я мечтал побыстрее убраться отсюда — слишком невыносимо было осознавать, что меня променяли на детский каприз. Всё-таки я прав был — Саня и правда был похож на моего отца. Поступками уж точно.       — Ну ладно. Иди осторожно, если что — заходи.       Я не помнил, как разворачивался, ступая по остатками своей разбитой души. Не помнил, как семенил до станции, горько плача и постоянно озираясь, боясь потеряться и остаться здесь ещё хоть на лишнюю минуту. Я в жизни столько не плакал.       Оставались какие-то десятки метров до станции. Самым тяжелым испытанием сейчас было не сорваться. Не обернуться, не побежать, заливаясь бессильным воем с криками «Саня, прости меня!!!». Виновато было не выдуманное помешательство, не дурная экология — нет. Виноват был Саня. Да, я сердился на него, мне было больно и обидно, но это уже была не та затравленная детская озлобленность, с которой я шёл покупать себе предсмертный ужин — я понимал, что даже самые дорогие и близкие люди могут предавать и поступать подло.       — Прощай, — прошептал я и расплакался. Хотел уйти с честью, с гордым лицом — не получилось. Я же не Саня, чтобы так уметь.       Я зашёл в вагон, разложил вещи, достал коробку с чайными пакетиками. Совершенно обычный путь домой: фонарщик проверил мой билет, закрылись двери, объявили следующую остановку. Тяжело застучали колёса. Снова — поехали.       Где-то вдалеке сквозь открытое окно слышался знакомый крик, полный дикого страшного отчаяния. А я только глотал слёзы, улыбаясь как дурак и глядя в окно, за которым мелькала такая пустая, такая безликая и потерявшая всякий смысл степь. Этот город был. Была эта страна, этот мир, эта реальность: всё было. Не было больше меня.