киты в её глазах.
17 августа 2020 г., 03:22
Нейтан в свои двадцать затрудняется отвечать на элементарные вопросы.
Ему сложно ответить, как прошёл его день или как у него дела, он не помнит, что ел вчера на завтрак или когда в последний раз принимал свои таблетки. Поэтому Нейтан всем существом ненавидит анонимные психологические тесты, которые им регулярно пихают каждые полгода на протяжении всей учебы в колледже.
Нейтан привык врать.
Поэтому врёт наугад, особо не затрудняясь запоминать, где и какую ложь он использовал. От него всё равно не ждут чего-то хорошего, поэтому можно воспользоваться возможностью.
Он же Прескотт.
А Прескотты...
Они все такие, знаете? Прогнившие насквозь мрази, которые несомненно закончат по ту сторону решётки. Совсем, как его отец.
(И Нейтан отчаянно пытается сбежать от этого наследия, меняя даже творческий псевдоним, будто это что-то правда изменит. Его психотерапевт тактично молчит, но они оба знают, что ничего не выйдет).
Тридцать пятый, последний, вопрос спрашивает: «Считаете ли вы себя особенным?». О, да. Ещё бы! У него, кстати, ведь тоже сверхспособности есть, честно. Совсем, как у его бывшей одноклассницы, задротки Колфилд, которая скакала по времени, как...
Впрочем, неважно.
Только его сверхспособность это разрушать, и окружающих, и самого себя. И тонет он в ее влиянии давно, не зная как выбраться. А может, просто не хочет.
В графу ответа это он, разумеется, не вписывает. Ему не нужно казаться ещё более странным, чем он уже есть.
В общем-то, в конце концов Нейтан приходит к мысли, что вновь переволновался из-за обычного ежеквартального опросника, который, по сути, ни на что не влияет.
Как не по… Прескоттовски. Отец бы разозлился.
Идеально.
— Нейтан?
Ах, кто как не Максин Колфилд. Именно она должна была задержать его после уроков в этот ебанный день, чтобы заебать его ещё сильнее. Годы идут привычки не меняются, да?
— Чего тебе?
Нейтан ненавидит признавать это, но он не может смотреть ей в глаза. Никак. Стоит ему столкнуться с этими вечно щенячими аквамариновыми глазами, как воспоминания о старшей школе пролетают мимо него в быстрых ярких пятнах.
— Мы с ребятами хотим прогуляться, отметить окончание семестра. Хочешь с нами?
Это должно быть какой-то грёбанной шуткой, верно? Просто, блять, обязано.
Она мозолит ему глаза, чтобы напомнить... что? Что они поменялись местами? Что она больше не зашуганная одинокая старшеклассница, которую он пугал по коридорам, не зная как по-человечески проявлять симпатию? Что теперь это он — изгой класса, чьё имя навеки запятнано благодаря папаше?
Что ж, у неё получилось.
— Я откажусь, — презрительно фыркает, раздражённо щёлкая ручкой.
— Никто не желает тебе зла, Нейтан, — упрямо продолжает Колфилд, и если честно, Прескотту завыть охота. Всё было гораздо легче, когда она была неуверенной в себе, не так ли? — Ребята действительно хотят с тобой подружиться. Всем плевать на твоего отца.
Поправочка, Максин плевать на его отца. Но у него слишком нет сил спорить, чтобы возразить.
— Может быть в другой раз, — отмахивается. — А теперь съебись, а?
— Как пожелаешь, — пожимает плечами девушка, поправляя давно отросшие волосы. — Надеюсь ты помнишь, что… Ты важен, также как и все мы. Даже несмотря на то, что произошло в старшей школе. Так что перестань зацикливаться на прошлом.
И впервые за совместные полтора года учёбы, Нейтан поднимает на неё взгляд.
И не видит ничего.
Ни крови на собственных руках, ни Марка Джефферсона с силой сжимающего его лицо, ни ярких вспышек камеры, ни трупа Рэйчел Эмбер.
Он видит лишь море. Бесконечное море в глазах Макс Колфилд. А потом, заканчивая ассоциативный ряд, ему в голову приходят киты. И у Макс, в отражении аквамариновых глаз, они плещутся.
И Нейтан инстинктивно кивает, не в силах сказать что-нибудь другое.
Потому что он не привык. Не привык слышать такое, не привык получать поддержку, не привык, не привык.
(Но это отнюдь не неприятно).
Нейтан в свои двадцать затрудняется отвечать на элементарные вопросы. Поэтому, когда мисс Харкинс — его психотерапевт — спрашивает нравится ли ему Макс Колфилд, то он не может дать ответа.
