Путана - сеть южных суток и крестообразные купола - оружие христа

не был я никогда тем, кем ты меня звал я пел, танцевал все время врал

Данила не был образцовым сыном. Он рос, стараясь внимать своему происхождению. Стрелки всех часов мира делали обороты, сменялись дни, солнце из заката восходило. Мысли сменялись другими, более крепкими. Мальчишку будто привязали к ним, лодыжки змеями верёвками овили. И тянут, так тянут. Плетёная коса впивается, жжётся огнём. Красный—цвет ада, красный—цвет предсиняковых следов. Цвет раздражения. Казак — гордо. Чураться беса, вскрывающего череп и кости грязным смехом, жирной дыры. Молодым мальчишкой, он, желающий перемен, испробовал резкий свист нагайки. Раз конь под ней становился смирным, то башка пацана и подавно. Молитва, возложенная на уста ещё трёхлетке мамкой, впопыхах, перед каждым вдохом и выдохом. Ромбовидный конец метил спину, словно южное небо темнело, ради вкраплений жемчужных и вялых синих звёзд. Данила скусывал губы, до рвоты свисающие чёрной кровью, как голыми руками разделанный баран с тазика шкурой бликами солнце ловил. Прихоти дьявола под копной укладывались во множество ярких шкатулок с луковицами куполов, обвитых непристойными красными крупными цветами, шипы резко выстреливают и перекрываются витиеватыми крестами. «отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твоё…да прибудет царствие твоё…» Повторял мальчишка. Пока не принял дьявола, облачившись в его костюмы. Как только молодым он выцепил в школе брата Светки-шлюхи из класса помладше. Печально-светлые у мальчишки были глаза, а ресницы длинные-длинные, как у девчонки. На сдвоенной-строенной физкультуре, казак засматривался на атлетические, но от этого не менее худые плечи Юры. Они встречались взглядами иногда.

***

Данила, женатый мужик, прожигающий свою жизнь под рваным крылом некогда любимого дядьки. Его сердце теперь в неоновом колизее, провонявшем качественной бараниной в пивном маринаде от и до. Клуб славился легкодоступными бабами, которые сутками напролет подпирали стены оного, когда надо — бери любую, но сначала откати лавэ, иначе господа с лампасами, редко в палеве — комуфляже, выловят тебя. Морду тебе сломают - проще говоря. Майская, похожая на мальчишку, крутила жопой, словно специально всегда поблизости. Жанка напористая, словно мужик, стала бы хорошей столичной бизнесвумен, если б сука-судьба, будто спецом, не выблевала девку на трассу. Хорошая проститутка, но не самая лучшая. Ей бы в мамки податься, да девчонок вокруг себя собирать, проценты закручивать. Она — баба на один раз, но именно Даниле не даётся, даже за в разы большую плату. Казак, всё-таки, берёт силой, сзади. Блядь молчит, более не сопротивляясь. Заебалась бегать. Ему уже и похуй на неё, просто ну уж очень напоминает мужика, только за такое пацаны, хотя бы не осудят. Погулять же всегда можно.

***

Мусорская форма к лицу почти сорокалетнему полицаю Юре. Данила знает для чего тот пришёл. После того как его ребята спокойно отпиздили проблядуху Снегирёву за кассой, он ждал товарища милиционера по его душу. Казак желал прихода Юрасика, глубоко поебав на деньги, главное, чтобы мент яростно подвалил, а бабло, так, взял, пацанам на конфетки, хуле. «Форму можно снять.» Данила жадно глотал двусмысленность фразы, боком ловя яростно-холодный взгляд мента, а ведь когда они отпиздили Светку, мусору было практически похуй. Чуть не усмехнулся, но зажевал лыбу ещё в зародыше. Большие глаза казака давно обросли пеленой чёрного безумия. Где-то в них блистал костёр, вокруг кружили, падали и летали черти со своими спутниками. Как вереница планет вокруг солнца беснуется. Лицо Данилы — скала, острыми верхушками угрожающе взлетающая напротив. Его ненавидели все, даже когда мужик молчал, понимая, что если взорвётся, то не миновать отрезанных бошек. Почти настоящий безбашенный казак, страшный войн. Одновременно — и позор своей общины и драгоценный камень. Он принял вызов, кидая шмот бараньего мяса на пожирание публике, понимая в душе, что кинул себя.

***

Карьер стоял множеством искусственных возвышений серых песочных гор. Солнце уходило, целуя сантиметры ментовской кожи. Юра раздевался, почти синхронно с Данилой. Казак скидывал свою одежду кому-то на руки, полицай — на землю. Пацаны отпускали унижающие подъёбки, при виде мусора, разряжающего ствол, пытаясь угодить лидеру. Бой некрасивый. Данила нападает со спины. Ему надоело ждать медлительного мента, читающего себе под нос множество зажёваных слов. Они сцепляются, как голодные хищники жадно делят добычу, характерно пыхтя и вскрикивая. По-детски целятся куда попало, скудно и тупо. Данила пытается выдавить Юре глаза, пока тот тонкими пальцами крепко обвивает горло казака, будто нажимом пытаясь достать, что-то кроме хриплых стонов. Метались, обхватывая друг друга, пока мент всё-таки не завалил Данилу, вцепляясь в того до звёзд в глазах, до пронзительного рёва. Пацаны сбегаются, пытаясь разнять двоих. И когда Юрасик всё-таки отваливает, казак украдкой ловит взгляд ясных, по-настоящему довольных глаз и осознаёт, что только что выкопал себе погребальную яму. Деревянный крест раскачивается, словно маятник, и чудится, словно удавкой он затягивается вокруг золотого горла. Даня кричит, срывая голос и отбиваясь от множества рук, он переворачивается и кончает остатки голоса рожей в песок. Демоны вокруг мечутся, хохочут твари. Мент молча уходит наверх, похрамывая, счастливый. Солнце садится минуты спустя. Южная ночь входит в свои права.

отдай мне свои очи встретимся ночью ночью, хочешь и молчишь молчишь мальчиш плохиш