Всё слышу, всё вижу и молю.
14 ноября 2020 г., 03:04
Сын Жанки раскачивается в мамкином платье. Его закрытые глаза размалёваны, как и вся рожа.
Танец пропитывает узкие коридоры дома: мальчишка неуверенно тянется под мелодию, но движения уже выражают старание дышать чем-то горячим и живым, словно тонковатая стрекоза блестящими крыльями первый раз взмахивает.
Данила наблюдает в тени, словно чёрт жертву поджидает, задумавшись. Казак готовится встретиться с пацаном лицом к лицу.
Жуткие омуты глаз его сливаются с тьмой, проникающей в мелкое зданьице, походя на блестящий уголь, со вскакивающими искрами.
Он — мужик пропитанный возрастным ублюдством, его ненавидит абсолютно каждый. Уважения нет, есть лишь животный страх перед осунувшимся загорелым лицом, не таким старым, но явно не молодым. Очи круглые, словно полные луны, и какие-то волчьи, с бурей на дне. Не от мира сего. Запугивающие.
Он молится ничего не чувствуя, он трахается ничего не чувствуя. По нему плачет зона, хотя скорее всего могила.
Его отец был нелюбимым сыном своей матери. Он же стал нелюбимый внуком своей бабки.
Дядёк Валера-лицо-ебаный-сухофрукт, скорее всего, кинет его на произвол судьбы, если казак, хотя бы единожды, поперёк горла встанет.
Кодла Данилы с ним ради развлечения и бабок. Чисто рабочие отношения. И как только назреют реальные проблемы, то можно прощаться с каждым лично.
Жена же с мужиком живёт по принципу — стерпится — слюбится.
Да нихуя что-то не работает схема — видно как она устала, каждый чёртов день терпеть его морду утром и вечером. Терпеть его хуй в себе. Терпеть его ребёнка в себе. Нет, конечно, она любит своих детей, но мужа — нет.
Он устал.
И именно сейчас, глядя на пацана, он знает, что лжёт себе, живя каждый ёбаный день.
Ведь Данила мог бы быть кем-то другим.
Роман Майский перед ним — это призрак, которого он потерял.
И скорее всего и не найдёт более.
«— Здравствуй, казак.»
«— Слабый.»
«— Мам, а Данила это кто?
— Данила — это очень плохой человек.
— Когда тебя не было, он приходил.
…
— Он просто попросил меня ещё потанцевать, потом очень сильно пожал мне руку и ушёл.»
***
В застеклённой иконе отражается кругловатое лико — густые алые лепестки губ в свете церковных кровавых свечей, которые мамка скупает за копейки, отливают озёрной синевой по краям. Ресницы угольными лапками бабочек дрожат, хаотично осыпаясь на лилово-коралловые скулы. Веки широкие, медово-жёлтые, словно лепестки подсолнухов из омутов чёрных зрачков-сердцевин вытягиваются. Мальчик надувает уста, делая их визуально пышнее, при этом также ярко распахивая очи, по-девичьи кокетливо заглядываясь на себя, будто не замечая одинаково строгие взгляды святых из красного угла. Платье под цвета иконы — охристо-жёлтое с ореховым воротничком. Оно огромное мальчику — босые бледные ступни прикрывает, по половицам струясь волнами. Даня качается под песню, мягко играющую в голове. И чувствует себя как никогда собой. Икона, стоявшая к нему боком, тяжело валится на пол. Стекло звенит хором разбитых мечтаний. Мальчик всхлипывает. Щека его наливается оттенками синего и фиолетового. Грудь разит грязными розово-алыми узорчатыми пятнами. Края порванной одежды, сиротливо свисают на фигуре. Болит всё. Отец кричит, по-собачьи брызжа слюной, пока мать рыдает в красном углу, собирая стекло. С её лба стекает кровь, словно раны после тёрна. Она задыхается, каждый раз зная, что не может защитить сына, но не теряет надежды. Папа сказал, что они оба больны с головы до пят. Он же пытается их вылечить. Через рукоприкладство, через смерть. Свежи воспоминания, когда всё вокруг, словно состоит из лимфы. Мать же лежит и алый поток принадлежит её телу. Данила - один в семье. Даня агрессивен и ненавидит слабых коротких мальцов и девчонок. Презирает убогих. Он хищно выглядывает из-под чёлки. Улыбка никогда не трогает его губ. Лишь угловатые ухмылки с них слетают. Он — лидер, среди своих. Они зырят ему в пасть. И любят, когда он находит жертву им на забаву. Стая ублюдков с горящими глазами, хохоча на его глазах забивает смелых и не очень. Данила вожаком восседает над ними. Ему нравится смотреть. Пацан не общается ни с отцом, ни с матерью. Один умирает на зоне, а крест другой с каждым днём всё больше зарастает серо-жёлтой травой. Он никогда никому не признается, что ему тяжело. Он перед собственными желаниями — никто. Данила хочет заняться самолечением, но у него хуёво выходит. Рубцы на спине не успевают заживать, через бинты бурые пятна проглядывают и пропитывают рубашку. Он меняет белые на чёрные. Атрофируется страх и боль. Данила любит наблюдать. Парень никогда не был многословен, сжимая рыже-белые губы в полоску и разогревая бурю во взгляде. Но больше всего ему нравится смотреть на мелкого Юру. Он всегда был где-то рядом, хоть казак и никогда не слышал голоса мальчишки. Только силуэт и ответный взгляд. А ведь у него глаза меняют цвет на солнце, и в них нет следов детской наивности, только задумчивая пелена. Впервые он заговорил с юрой, когда тот тихо приземлился, соприкасаясь бёдрами с Данилой. Казак тогда вздрогнул, выплывая из мыслей. Скомканный голос донёсся до его уха: с ним поздоровались, по-свойски, но совершенно неуверенно. И хрипло, после долгого молчания, откашливаясь он ответил тем же, практически задерживая дыхание. Очень понятливый малец. Но Юра уехал, а когда вернулся было уже другое время. Для Данилы точно.***
Колизей бьёт по глазам безвкусной горящей вывеской. Он одиноко мелок на фоне пустоши, в дали которой таятся горы, в синей темноте бросая свои силуэты в бесконечные небеса. Данила живёт дядькиным бизнесом. Его жуткая фигура частит в стенах забегаловки с косяком на клуб. Здесь можно поесть или накормить любую местную шлюху спермой. Зависит только от цены. Отстегни побольше и вот тебе и жратва более сытная и давалка на всю ночь. Хотя в связи с последними событиями хер ты тут ещё проститутку хорошую найдёшь. Жанка то, когда вернулась, решила мутить свой бизнес, прихватив с собой лучших из лучших этого притона. Что, конечно, конкретно так подпортило имидж. Ну Валера с этим разобрался, он со всем всегда разбирается. Не без помощи племянника. Надо же кому-то всю грязную работу скидывать. Данила привык бросаться на объедки, только бы перекрыть что-то тянущее внутри. Казак в мыслях своих варится, после посещения дома Майских. Нервно затягиваясь сигаретой, стрельнутой у прохожего. Подпирает стены колизея. Ему плохеет при виде ментовской машины, проезжающей мимо. Она медленно наворачивает круги по городу. Так и хочется кинуться мусору на перерез. И пусть его собьют, чем остановятся. Но машина тормозит, как на зло, и фигура из неё, словно наваждение, выходит. Они молчат, пока Данила скидывает с себя тряпки. Юра не смотрит, полузакрытыми глазами глядя на молодой месяц. Они давно не виделись дольше нескольких минут. Юра первым касается губ казака, как только тот скидывает с себя последний клочок одежды. Они оба давятся в поцелуй. Переходя из скомканного темпа в яростно-резкий. Жадно прижимаясь к друг другу. Мент ловит Данилу за руки, сжимая их до синяков. Юра самозабвенно трахает казака, кусая того за плечи с мелкими узорами шрамов, покрывающих ряды родинок и прозрачных веснушек, заставляя Данилу задыхаться от стонов в горле. И когда всё заканчивается, старший первый подаёт голос, хрипло, не выговаривая часть букв, произнося: — Больше не приходи. Юра молчит.
