Путана - сеть южных суток и крестообразные купола - оружие христа

Мы не пиздим. Вместо слов бесцеремонно трёмся друг об друга. Ты и я — трусливая скотина и ублюдский кабель. Мы такие разные и одинаковые одновременно. Наши сердца бьются синхронно, а морды контрастно выражают эмоции. Ты — мент, а я шестёрка местного сутенёра. Мы — бараны в кровавых собачьих шкурах в обществе, которое строит святовство. А ведь я подвержен многим принципам окружающих: а вдруг божки услышат меня, дадут мне покинуть грехи? Но, к сожалению иль к счастью, иконы все одинаково слепы, когда их нарисованные моргалы всматриваются в человеческие фигуры. В любом случае ты меня осуждаешь, молча смотря на меня добросовестным взглядом. Пиздабол. Твой выбор службы говорит о твоей наигранной честности дохуя. Мы так низки. Ты любишь хвататься за деревянный крест на моей шее. Плетёная из чёрной крашеной кожи верёвочка оставляет три одинаковых синих на красном следа, каждый раз. Иногда стирая до кровавых рельефных полос. Ты хохочешь, запихивая распятие в рот и плывёшь на сетчатке глаза. Вмятины будут напоминать о твоих маленьких поганых зубах. Ты трахаешь меня у стены этого грязного притона, а я пытаюсь быть тихим, но получается, если честно, хуёво. Мне нужна сраная помощь. Хотя бы твоя. Но ты никакущий. Наверняка хапнул малец. Алкашка быстро простреливает твой прыткий организм. Хватаешь меня за острый кадык. Заставляешь долго сглатывать. Тебе нравится. Крепко до следов затыкаешь, вытягивая только сдавленные частые всхлипы. Аминь. Только ли точно будет так? Закатывание глаз, тихий выдох, стук резца об резец — я кончаю. Мы не пиздим. Вместо слов я принимаю тебя по-собачьи в мусоровозне. Ты не снимаешь козырёк, грязно щёлкаешь языком. Боишься моих круглых глаз. Мразота. Ресницы мерно, словно струны, щекочут кожу. У меня немеет язык. Слюна липкая. Стоны сухие. Лупишь меня по мокрой спине ладонями, кайфуешь от розовых отметин, перекрывающих частые крупные веснушки. Хрипишь сухими голосовыми связками. Чмокаю губами, больно стискивая челюсть. Ты постоянно молчишь — в горле твоём застревает удовлетворение. Кожа в ночи светится. Фигура в отражении плывёт. Я кусаю щёку, почти полностью стягивая её внутрь, избавляясь от внятных слов, так похожих на твоё имя. Двигаешься рвано, вскидывая подбородок, часто дышишь носом. Твои грубые длинные пальцы мгновенно мои бритые виски сдавливают. Мы ебёмся быстро, но после ты медленно кончаешь в резинку. Я бы дал тебе и без неё, но ты не позволишь. и снова съёбешься в закат, трусливо скидывая меня на ближайшую пустую трассу. Мы увидимся скоро и я так бы хотел перестать ждать всякую встречу с твоим легавым ебалом. По честноку. Брови скалишь чёрные свои широкие, словно два беса на коротком челе мутят, двигаются. Твои уста не умеют целовать, да и мои, к слову, тоже. Мы не сосёмся, не пихаем языки рот в рот. Границы, как у малолеток. Латентный пидарас. Твои розовые губы кажутся мягкими, словно цветы. А я схожу с ума по твоему молчанию. Ты развлекаешься с узлами мусорского галстука на моих запястьях. Лопатки сводит. Выгибаюсь дугой, чувствуя влажную дорожку на спине. Усы колются, раздражая кожу. Хуй в брюках болезненно стоит, складками ткань на них расходится, натягиваясь. Шипение херачит по зубам. Ты понимаешь, что у меня нет терпения и играешь на этом, заставляя тихо скулить, будто я — дворняга ебаная. Хозяин, блять. Братва думает что я на пизде повелся. К бабе какой-то бегаю. Знали бы к кому я реально уёбываю, в фаворе я уже бы не шастал. Может и без ебала бы уже ходил. Весело. Хотя скорее всего я бы уже познавал, что такое три метра под землёй и обоссаный крест, пожухлый от невостребованности. Смешно, конечно, до боли. Тяну сухой оскал до белых трещин. А ты не можешь понять причины моей гримасы, строя вопросительную тупую мину. Мы сидим в твоей мелкой квартирке. Тощая сигарета меж моих пальцев теряется, только жирная точка света горящего табака по коже растекается. Я дымлю в чём мать родила на кухонном столе. Ты не возражаешь, напяливая на себя нетипично домашние шмотки. Мы знаем, что скоро мне надо сваливать. Но растягиваем как можем. Хотя скорее всего это только моя инициатива. Тебя не раздражает моя наглость и отчаянный нрав. Ты хватаешь меня за лодыжки и надавливая поглаживаешь их. Задумчиво опустив глаза. Ресницы у тебя, как у тёлки. Частые, тёмно-русые и идущие рядами. Необычно. Иногда я думаю, что начинаю чувствовать к тебе что-то кроме желания. Может быть всё летит по пизде. Ты не лыбишься мне никогда. Только часть губ поднимаешь, будто в грустном отвращение. Это жалкое зрелище будит во мне старое-доброе желание дать тебе в морду. Но есть множество причин из-за которых твоё ебало всё ещё целое. Между нами нет ни любви. Ни ненависти. Кто мы друг другу? Хуй знает. Мы молчим и трахаемся, молчим и трахаемся. Когда припрёт. И с каждой новой встречей хочется больше и больше. Всё летит прямиком в пизду.

***

Ты странный. Вроде мужик, а вроде так и застрял в пубертатке. Только рожа щетиной и усами заросла. Подкатываешь к шлюхе — всё ебало красное и какие-то совершенно ребяческие ухаживания. Семечки какие-то. Ебанат. При этом ты продолжаешь меня трахать время от времени. Вроде псина, но какая-то нихуя не верная. С Людкой не складывается. Ты хотя бы трахнуть её успел, перед тем как честь бляди отстаивать? Смеха ради. Ведь со мной ты встречаться так и не перестал. Погулял и вернулся. Беру свои слова про недостаток собачьих качеств обратно. Забавный. Но ебучая стрела, конечно, ознаменовала тотальный пиздец. Я проебался, теперь окончательно. Всё как бы также: мы ебёмся и расходимся на все четыре стороны до следующего раза. Но блять. В лоб будто пизданули и я вдруг понял, что готов сделать для тебя слишком дохуя. Я готов проебаться ради твоей легавой морды даже перед пацанами. Перед всем нахуй миром. Меня трясёт от этой хуйни. Даже больше не от злости, а от неприятия того, что тебе скорее всего похуй на меня. Ведь заднеприводного хуй откопаешь в этом богом забытом городе, а хочется, и уже похуй с кем. Мы пырим на друг друга разбитыми фонарями, почти касаясь носами. Твоя ладонь с длиннющими пальцами то давит на моё плечо, крепко сжимая, то наоборот резко тянет назад, помогая мне двигаться на члене. Я глотаю стоны, каждый раз залипая на твой внимательный взгляд. Глаза в глаза. А ведь мы редко трахаемся лицом к лицу. Мысль окончательно подводит меня к долгому мокрому оргазму. Ты откидываешь голову, поспевая за мной, и я губами касаюсь твоего открытого горла. Впервые за все время закрывая глаза. Ты делаешь из меня сентиментальное чмо только внутри. А так я всё ещё такая же страшная сука в глазах окружающих. Карикатурный злодей из мамкиных сказок. Тот самый серый блядский волк. Взгляд которого никогда не будет нести свет, на роже будут написаны стянутые в верёвку губы и совершенно злые моргалы. И всё это редко сменяется оскалом. Тихий агрессор. С такими как я лучше не иметь дело. И ты это знаешь: не дай бог кто-то увидит меня с тобой при нормальных обстоятельствах. Поэтому мы встречаемся только в глубокой ночи. Редко в твоей квартире. И никогда в моём доме. У меня частенько появляется желание свалить отсюда. Как Майская когда-то в Москву. Мне то наверное светит больше, чем быть проституткой. Только, конечно, перед дядькой проебался и перед казаками. Напугал этих пидоров старых до усрачки. И жена свалила с детьми. И я смирился. Смирился со всей хуйнёй. Как только на спине не осталось ничего кроме тёмно-алого месива, когда по плечам поползли синие, практически чёрные разводы. Даже передвигаться тяжело. Пусть это станет мне уроком. Ты растерянно жуёшь губы и молчишь. Впервые так громко. Всё произошло слишком быстро: ты снял с меня тяжёлую чёрную рубаху, каждый раз толстой тканью остро задевая то, что осталось от кожи на лопатках и позвоночнике. На твоих глазах я белел и практически съедал губы, чтобы, не дай бог, не вскрикнуть от режущей глухой боли. Ты хмурился всё больше и больше. И как только ладони твои опустились на неровное полотно спины, от поясницы до плеч покрытое лесами хлипких, всё ещё не затянувшихся, ран. Слёзы мои непроизвольными ручьями начали стекать на обнажённые колени. И вдруг руки твои начинают дрожать. Ты всё не убираешь их, будто они вросли в мои голые тёмно-рубиновые раны. Я закрываю ладонями мокрое лицо и утыкаюсь в твоё плечо. Задыхаюсь от тихой истерики. Я такой блядский слабак. Меня всё ещё потряхивает, когда твои пальцы мягко погружаются в мои грязные волосы. Лучше бы ты меня прогнал, Юра, блять. Лучше бы прогнал. Это первая встреча, когда мы не трахаемся, а просто лежим. Я — на животе, измотанный, Ты — на спине. Явно в ахуе. Неуверенно спрашиваешь: — Может воды? Я не могу ответить.

***

Тот раз был последний, когда я нормально спал. Как только сон покинул меня — я трусливо съебался, чтобы только не видеть твоё жалостливое лицо. Забрал заначку, сел в машину. У меня хватает бабок на первое время. найду работу. Образование, благо, есть. Хоть и не самое ахуенное, но всё же. Я больше не верю в себя, но хотя бы сдохну подальше отсюда. Я еду в тишине. Только тачка характерно шумит, медленно катясь по трассе. Наслаждаюсь в последний раз родными пейзажами. Огни вокзала ярче звёздного неба. Я кидаю легковушку. Нет желания брать с собой подарок Валеры. В руках одна спортивная сумка, больше мне и не нужно. Напоследок закуриваю, долго мучаясь с зажигалкой. Колёсико ебаное стирает подушечку пальца, раза с десятого выдавая по-сиротски мелкую искру. Разворачиваю голову к полям. И замечаю, что одинокая фигура знакомого участкового пырит на меня. Неожиданный кашель раздирает горло. Я хрипло сплёвываю кислую желчь. Мятая сигарета летит на асфальт. Ебучий козырек прикрывает глаза. Юра, блять, какого хуя? Тебя трясёт и ноги пытаются не сорваться на бег. Я стараюсь не упасть на колени перед тобой, когда ты практически наваливаешься на меня. Я выше и старше, но это не мешает чувствовать себя перед тобой мелким мальчишкой. Ты хватаешь меня за щёки и наклоняешь к себе. Сумка громко падает прямиком к забытой сиге. Срываю с тебя фуражку и крепко мну её в ладони. Мы касаемся губами, выбиваясь. Делим инициативу. Ты подпираешь меня к машине и нежно гладишь моё лицо. Прижимаю тебя так близко, как только могу. Я больше не чувствую ни боли, ни страха. Я очень не хочу, чтобы это заканчивалось. И ты, Юра, тоже.