Флогистон

Огонь не гаснет оттого, что от него зажгли другой.

Окрестности Ист-Сити, станция Ривербэнк,

29 октября 1895 года.

Ветер гнал сухие листья по дороге, закручивая вихри под колёсами автомобиля. После смерти брата Крис ненавидела вождение, но кладбище находилось далеко за городом, а она опоздала на утренний поезд. Тугая педаль акселератора провалилась в пол, и паккард с рёвом вылетел на пустое шоссе. Крис торопилась. Если верить указателям, оставалось всего тридцать миль. Она должна успеть. Крис крепче сжала руль, стараясь не отвлекаться от обочины и проржавевших дорожных знаков. Укатанная щебёнка встряхивала и колотила, словно на стиральной доске. Камни стучали по днищу, и приходилось сбрасывать скорость, чтобы не потерять проклятую спортивную подвеску. Осеннее утро пленяло чистой свежестью. После заморозков иней растаял, сверкая росой на поздних цветах. Низкое солнце мелькало в листве, окрашенной киноварью и золотом. Ещё одна рощица исчезла за поворотом. Распаханные поля простирались до самого горизонта. Крис никогда не мечтала о деревенской идиллии, словно срисованной с рекламы печенья, но сейчас фермерские коттеджи с белым штакетником вызвали приступ тихой зависти. За каменными изгородями и облетевшими садами существовала своя понятная жизнь, где сезоны сменяли друг друга, где поля засеивали рапсом и кукурузой, где время шло, но годами ничего не менялось, а ватаги шумных детей выбегали к шоссе, чтобы поглазеть на редкие городские машины. Видит небо, Крис была не самой сентиментальной женщиной на свете, но сейчас, по иронии судьбы — боялась оказаться плохой матерью и потому вглядывалась в чужие окна с милыми занавесками. Она сравнивала и в глубине души корила себя, потому что в баре Кристмас можно найти что угодно, кроме уютных кухонных занавесок. Крис повернула по указателю вправо и резко сбросила скорость, въезжая на главную улицу. Всего в часе езды от Ист-Сити в холодном тумане дремал захолустный городок. На привокзальной площади развевались потрёпанные государственные флаги, навес тележки зеленщика потемнел от застарелой сырости. Вокруг было пусто. Хозяин единственной забегаловки вышел на улицу, провожая взглядом несущийся автомобиль. Испуганные голуби разлетелись в стороны. Клаксон яростно загудел, подгоняя зазевавшихся птиц. Она молилась, чтобы успеть. Наконец за городской ратушей показалось почтовое отделение, чуть дальше возвышался незыблемый островок государственной власти Аместриса — военная комендатура. Крис живо представила седого сержанта, храпящего за тесной конторкой, а рядом, на почте, должно быть, так же посапывал старый капрал, испачканный чернилами и сургучом, но без аксельбантов и фуражки. Двадцать пять лет назад из похожей дыры, но гораздо южнее и ближе к пустыне, сначала сбежал её младший брат, а потом и она сама, прихватив тётушкино бальное платье с боа и туфли на каблуках. Тогда Крис Мустанг была очень молода, и дерзость её устремлений не могли унять даже школьные розги, размоченные в уксусе. Она мечтала о сцене и знала наизусть все монологи из классических пьес, но сегодня утром — помнила только схему дорог на старой автомобильной карте. Приходилось вертеть головой в поисках указателей и домовых номерных знаков. От главной площади лучами расходились всего три улицы, центральная — заканчивалась мостом через реку. Дорога, обогнув силосные башни и фермерские склады, резко повернула налево. Брусчатка превратилась в две колеи посреди некошеного поля, и рессоры автомобиля напряжённо заскрипели. Крис увидела торчащую чугунную ограду и поняла, что не заблудилась. Поездка была окончена — можно заглушить двигатель, выпустить руль из рук и расслабить скрюченные наманикюренные пальцы. Хотелось наконец закурить, чтобы обезвредить никотином сердце, стучавшее у самого горла. Но Крис выскочила наружу и бросилась к воротам деревенского кладбища. Туфли сразу утонули в раскисшем грунте, к каблукам налипла опавшая листва. Крис спотыкалась, сквозь зубы проклиная прелести жизни за городом. Она думала о мундштуке в сумочке и боролась с собой, потому что вредная привычка растянуть время сейчас выглядела по-настоящему жалкой и малодушной. Море сухой травы расступилось, тропинка превратилась в чавкающую лужу. В стылом воздухе ощущался запах дешевых сигарет: сизая дымка стелилась над землёй. За воротами кладбища сидели и курили два могильщика. Они недавно закончили работу — лопаты, перепачканные свежей грязью, валялись рядом. Опоздала. Конечно, она опоздала на несколько лет. Всё давно было кончено, не стоило бросать бар и нестись сломя голову к старым призракам. Крис отдала бы годовую выручку своего бара, чтобы убраться подальше с проклятого кладбища. И покурить. Святое небо, сегодня утром ей просто необходимо закурить. Крис ускорила шаг, бежала и спотыкалась, едва не потеряв оба каблука. И вдруг остановилась, заметив высокого человека у дальнего края ограды. Крис сразу узнала мужчину с ястребиным профилем, хотя с последней встречи он сильно похудел, и весь его вид сделался ещё более диким. Он был одет неряшливо и небогато. Рядом с ним стоял ребёнок — почти неразличимая тень в высокой траве. Это была девочка, светлые волосы растрепались вровень с золотыми колосками сорных злаков. На платьице чернела траурная креповая лента. Девочка молча смотрела на свежую могилу, временами поправляя нехитрый букет из ромашек. Ветер норовил разметать цветы по гранитной плите, совсем ещё новой и не осевшей. Крис никогда бы не решилась подойти ближе, чтобы прочитать имя и срок короткой жизни. — Как они назвали её? — раздался позади знакомый голос, обманчиво мягкий, словно пушистая лапа камышового кота. Крис не обернулась и не особенно удивилась. В городке она успела заметить автомобиль с военными номерами. — А, полковник… — Крис сощурила тёмные, чуть раскосые глаза, с крупицами медной патины у самого зрачка — гремучая смесь степной крови, перемешанная на южных границах Аместриса. — Не думала, что у тебя хватит духу сюда явиться. — Уже генерал-майор, — поправил он с официальным холодком. Белое солнце вспыхнуло в плотной вате низких туч, укутавших небо до горизонта. Крис с сожалением подумала, что будет дождь — как в тот далёкий день, когда она села в остановившуюся машину, чтобы стать информатором. С тех пор её куратор полностью поседел, но не изменял браво торчащим усам и круглым очкам, которые смягчали его лицо и превращали забавного эксцентрика. Под чёрной шинелью угадывался синий китель и неизменная военная выправка. Генерал подошёл слишком близко. Крис узнала цитрусовый одеколон и сыромятный запах скрипящих армейских ботинок, утробный и ненавистный, всегда оставляющий след. Она оглянулась за спину. За воротами кладбища маячил молодой офицер, должно быть, штабной адъютант. Крис молчала, разглядывая могилы заросшие сухим пыреем и диким просом, а генерал продолжал говорить со своей обычной улыбкой: — Что бы ты обо мне ни думала, она была моей единственной дочерью. Чистая правда. У него всегда была одна жена, одна дочь, одна карьера, а для всего остального генерал педантично разлиновывал чёрно-белые границы, как на шахматной доске, разыгрывал сложные партии и никогда не отпускал то, что считал своим. Крис посмотрела на девочку. Опустившись на колени, малышка прикоснулась к комкам влажной земли. Её отец не шевелился. Он стоял, сложив руки на груди, и, кажется, ничего не видел перед собой. Крис процедила сквозь зубы: — Когда твоя дочь ушла из твоего дома, ты объявил её в розыск как преступницу. — Шах и мат, — генерал сухо рассмеялся. — В целом мире есть только две женщины, которые меня на дух не переносят — это ты и моя собственная дочь. — Ты слишком самоуверен, старый лис. — Да, теперь ты осталась одна… Они замолчали. Крис распотрошила свой элегантный чёрный ридикюль из змеиной кожи: монетница, смятый билет, мятная конфета. На глаза всё время попадались мундштук и сигареты. Она жаждала никотина, но со злостью поняла, что оставила спички в машине. Генерал предложил собственную серебряную зажигалку, игриво поблёскивая очками. Хитрый лис. Крис вздохнула и закурила, а потом, плотнее запахнув пальто, протянула ему фотографический снимок. Это был портрет семьи — молодых родителей с младенцем на руках. Такие фотокарточки обычно делают в сельских ратушах перед регистрацией рождения. На обороте сохранилась каллиграфическая подпись и дата 1889. — Это имя не принесёт счастья девчонке, как не принесло её матери. Его челюсти сжались, почти хрустнули, словно до сих пор генерал не мог признать рождение собственной внучки. — Кто знает… — Крис выдохнула облачко ароматного дыма и поёжилась от холода. — Почему бы тебе не примириться с ним, хотя бы ради малышки? Она махнула рукой в сторону девочки, которая боролась с ветром и пыталась устроить цветы у основания могильной плиты, а потом просто прижала их камнем. — Ты стала сентиментальной, моя дорогая, — он задумался, разглаживая пышные усы. — Дети нас меняют. На лице генерала проскользнуло заметное удивление, потом он нахмурился, отвернувшись в сторону. Казалось, странный похоронный обряд завершился, две фигуры у свежей могилы собирались уходить с кладбища. Маленькая девочка подошла к отцу и неловко остановилась рядом, не решаясь взять его за руку. Ничего не заметив, тот поправил шляпу и направился к разрушенной ограде, к тропинке через поле с высокой травой и всё ещё цветущими ромашками на отшибе. Девочка побежала следом. Стал накрапывать дождь, небо померкло, вся яркость осенних красок стекала в лужи и грязь. — Скажи правду, Крисси, я ведь не делал тебе зла и всегда платил за добро, — генерал вдруг приблизился вплотную и прошипел ей в самое ухо. — Она была счастлива? Моя дочь была счастлива хотя бы минуту своей жизни с этим рехнувшимся неудачником? Крис засмеялась и прикусила мундштук. — Вот же бесчувственный болван! Цепной похотливый пёс! У тебя всегда вместо сердца был камень. Выругавшись, как пьяный шахтёр из угольных забоев рядом с её родным городком, она быстро пошла прочь. А генерал стоял и долго смотрел вслед, не чувствуя зарядившего дождя. Он снял очки, до боли сдавливая пальцами переносицу. Ромашки намокли и разлетелись по земле. По полю, за оградой кладбища, пронёсся неуютный ветер. Высохшая трава пошла рябью, как давно умершее море. Он медленно вернулся к своей машине, так и не приблизившись к опустевшей могиле родной дочери. Адъютант открыл перед ним дверцу. Генерал-майор Грумман, недавно переведённый из Централа на Восток и дважды удостоенный высшей награды фюрера, расположился на заднем сиденье. По крыше барабанил дождь, стёкла плакали, рваные облака нависли над сонным городком у реки, над одноэтажными домами и ратушей из старого кирпича. Генерал отложил фуражку и заметил фотографию, которую до сих пор сжимал в кулаке. «Нашей любимой и невероятной Крис от Элизабет, Берта и малышки Элизабет». От рукава шинели разило духами и сигаретами Крис Мустанг, более известной в городе как мадам Кристмас. Она всегда умела выбирать встречи. — Едем, капитан, — приказал Грумман, и машина тронулась с места.

***

Девочка с удивлением вышла из кухни и прислушалась. Так и есть, во входную дверь кто-то настойчиво стучал. Она встала на цыпочки, вытянувшись во весь рост, и с трудом провернула ключ в старом замке. На пороге дома стояла гостья, но едва незнакомая дама успела войти — послышались стремительные шаги отца наверху. — Убирайся вон, Крис! — громко раздалось с лестницы. Отец спустился почти бегом — это было необычно. — Берт, мне так жаль, — голос гостьи дрогнул, лицо — на одно мгновение исказилось гримасой, а губы, ярко накрашенные красной помадой, сжались в одну скорбную линию. — Ты говорила сегодня с ним! Я видел! У её неостывшей могилы, с человеком, который загнал под землю собственную дочь! — Всё не так, Берт. — Ты всегда была двуличной, — отец беспомощно остановился, словно упираясь в невидимую стену. Он снова смотрел в никуда. Из-за распахнутых дверей гостиной было видно домашнее пианино с раскрытыми нотами, оплавившийся воск на светильнике, клубок шерсти со спицами и недовязанный детский носок. — Мы зря доверяли тебе. Гостья печально покачала головой. — Я не могу игнорировать реальность, Берт. Жизнь изменилась, сейчас всем приходится сотрудничать с военными. Она назвала отца Бертом — так его всегда звала мама. Отец расхохотался на лестнице, потом согнулся пополам от надсадного кашля и ударил рукой о стену, подняв с обоев пыль. Последнюю неделю он много кашлял и говорил чужим надтреснутым голосом. Нужно проветрить и заварить тёплое питьё — сушёные ягоды малины с мёдом. Так делала мама, когда осенью случалось простыть и кашлять. Девочка тихо вздохнула. Она спряталась за балюстраду. Наблюдать за гостьей в бархатном платье, которая не боялась перечить отцу, оказалось интересно. Не дождавшись от хозяина дома никакого гостеприимства, гостья скинула элегантное пальто на вешалку. Рядом стояли напольные часы из красного дерева с рассохшейся фанерой вместо стеклянного окошка в дверце. Мама всегда придвигала этот бок к стене, чтобы дыру никто не заметил. Но странная гостья машинально открыла часовую дверцу и запустила маятник: острая секундная стрелка ожила, побежала по циферблату. Несколько мгновений все слушали только ход напольных часов и свистящее дыхание отца после приступа. — Мне пришлось, Берт. Ты должен меня понять. Я давно отвечаю не только за свою жизнь, и не могу себе позволить отгородиться от мира и ничего не делать. Они оба надолго замолчали, стараясь не встречаться взглядами. Отец тяжело опустился на последнюю ступеньку лестницы, обхватил голову руками и глухо застонал, а удивительная дама, которую он называл Крис, присела рядом, и в пустоте тёмного коридора появился сладковатый аромат женских духов. Больше не хотелось слышать, как спорят о маме, как напрасно злится отец. Девочка прошмыгнула в коридор и неслышно затворила дверь в гостиную. Она взгромоздилась на стул и, с трудом открыв крышку пианино, склонилась над клавишами. Там спрятались квинты, октавы и терции — всё множество волшебных звуков, которые издавали натянутые струны и деревянные молоточки. Они всегда послушно пели под мамиными пальцами. Девочка повторила чистый и звучный интервал квинты, как учила мама. Грустное «до» и кроткая «соль» поднялись вверх к потолку, заполняя тишину. Рука соскользнула с клавиш. «До-соль-ми» — печальным аккордом отозвалось пианино. — Иди к себе! — хрипло приказал отец, появившись на пороге. Дека ещё резонировала, рука — дрожала. Но девочка моментально повиновалась. Отец, пошатываясь, обошёл комнату, словно пытался вспомнить, куда он попал. Он провёл рукой по пыльной крышке пианино, соединив несколько треугольников в единый круг алхимического преобразования: он мог сжечь пианино до горстки серебристого пепла, как раньше сжигал в саду листья и сухую траву. Гостья побелела от ужаса. Она бросилась наперерез, подхватив девочку на руки: — Нет! Не смей этого делать! Сумасшедший! Отец остановился. — Мне больше ничего не нужно, — он заморгал и стал испуганно озираться, будто ничего не мог узнать в любимой комнате мамы. А потом медленно поднялся к себе. Кашель разрывал его грудь на каждой ступеньке лестницы, а на кухне давно закончилась малина и мёд. — Если тебе не нужна собственная дочь, Бертольд Хоукай, возьми у него деньги и отправь ребёнка в школу, — крикнула вслед закрывшейся двери мадам Крис, а затем бережно поставила девочку на ноги: — Ты знаешь, кто я, милая? Девочка не знала, потому в этом доме никогда не бывало гостей: только доктор Белли и молочник, с которым по утрам болтала мама. Позавчера, ночью, она ушла из своего тела и даже если очень много плакать, мама не вернётся. Маму одели в шерстяной костюм, сложили руки на груди и сегодня утром закопали под землю на городском кладбище. Девочка замигала, изгоняя горячие слёзы из глаз. Мама не возвращалась, если кричать и плакать, а так хотелось остаться с ней, было не страшно даже поселиться на кладбище. Мадам Крис вздохнула. Она наклонилась, чтобы пригладить неровные вихры на голове девочки. Неделю назад отец коротко подстриг её, чтобы меньше возиться с лентами по утрам. Мама сказала, что не стоит горевать о волосах, потому что всегда отрастают новые. И мама больше никогда не заплетала ленты в косички, потому что с того дня не могла встать с постели. Но в жестяной коробке от конфет всё ещё хранились атласные банты, гребни и ленты. — Ну что, угостишь меня горячим шоколадом, малышка Элизабет? Заодно напомнишь, где здесь у вас кухня. Лиза наконец улыбнулась, светло и доверчиво. Она взяла обеими ладошками протянутую руку мадам Крис, звенящую золотыми кольцами и браслетами, с карминово-красными длинными ногтями. А потом она повела свою гостью на кухню, где лежала большая банка с какао и зачерствели миндальные печенья, которые испекла ещё мама.