Флогистон

Суббота, 1 августа, 1913 года, Ист-Сити.

Низкое, порыжевшее солнце нагревало одеяло, косыми лучами скользило по её руке, подсвечивая бесцветные волоски и мурашки на коже. Яркий свет непривычно разделил комнату на квадраты. Понадобилось ещё немного времени, чтобы узнать очертания шкафа, стула в углу, комода с запирающимися ящиками и ситцевую полоску оконной шторы, изрешечённую солнечными лучами. Она вскочила. Звук, разбудивший её, продолжал доноситься откуда-то с периферии сознания. Тогда она поняла, что стучат во входную дверь. Лиза спустила ноги с кровати и пошла открывать. Она особенно не удивилась стоящей за порогом Ребекке Каталине. Лиза сняла цепочку и посторонилась, впуская подругу внутрь. — Где ты была? — Бекки пулей пролетела сквозь маленькую прихожую и упёрлась в закрытые двери спальни. — Там мужчина? — Нет. — Так я и думала. Ты была у него. Я звоню тебе с полудня. Сейчас почти семь часов вечера. Я собиралась дождаться кого-то из парней и выломать дверь. Лиза подошла к телефонному аппарату, который стоял на полу рядом с горшком филодендрона и частично прятался в пышных зелёных листьях. Это был подарок квартирной хозяйки, миссис Хенли, и Лиза тайно гордилась, что комнатный цветок за полгода не засох и даже не пожелтел. Трубка лежала правильно, но гудок не проходил. Лиза прокрутила диск на единице, чтобы связаться с военным коммутатором: ничего. Потом она попробовала гражданскую телефонную станцию: тишина. — Телефон не работает. — Не работает? Может нет электричества? — Бекки щёлкнула выключателем, и единственный торшер слабо осветил комнату. — Странно. В любом случае, сюда едут Хавок и Бреда. — Ребекка! — А кому мне звонить? Жандармам? Твоему полковнику? Мы договаривались пообедать, а ты не брала трубку весь день и не открывала дверь. В штабе тебя сегодня не видели. Я волновалась, что ты сделала какую-нибудь глупость. Лиза убрала спутанные волосы со лба. Сколько она проспала? Часов восемь? Она чувствовала себя, будто её сбил грузовик или товарный поезд. Накопившийся дефицит сна в конце концов дал о себе знать в такой важный момент. Должно быть, она постарела: раньше ей удавалось не спать сутками, дремать урывками, стоя или на бегу, оставаясь собранной, сильной, работоспособной. — Прости, мне надо в душ. — Я сварю кофе. От твоих волос пахнет какой-то пряной травой, — сказала Ребекка, продолжая выглядеть очень заинтересованной. — Ты кувыркалась в парке на пикнике или в деревне на сеновале? — Я была в пекарне Энфилда, — Лиза почти застонала, вспоминая вчерашний вечер. Она никогда не думала, что Ветчина способен не умолкать столько часов подряд. — И выпила галлон ромашкового чая. — Только не говори, что Ветчина наконец-то пригласил тебя на свидание. Лиза задумалась над правомочностью такого определения, одновременно разыскивая пару чистых полотенец в шкафу. Прачечная долго не входила в список её приоритетов. Бекки всё ещё бросала подозрительные взгляды вокруг, словно ожидая, что воображаемый любовник выскочит из створок чулана, или из-под кровати, и даст дёру в окно. — Это было не свидание, мы пили чай на крыше пекарни. Травяная свеча от комаров и булочки с абрикосовым джемом. — Пекарня Энфилда на Маунт-стрит? — Бекки разочарованно вздохнула. — Но почему у тебя такой замученный вид? — Последнюю неделю я плохо спала, — Лиза наклонилась над спортивной сумкой в поисках туалетных принадлежностей. У неё закончилось всё, что могло закончиться у молодой работающей девушки: зубной порошок, гигиенические полотенца, бумажные салфетки, дезодорирующие духи, мыло и всё тому подобное. Каким-то чудом сохранился маленький флакон шампуня, который она брала с собой на тренировки. Длинные волосы требовали более трудоёмкого ухода — иногда это безмерно раздражало. Но стоило освобождённой копне коснуться её спины, доставая ниже лопаток, и Лизе почему-то ничего не хотелось менять, только пропускать отросшие шелковистые пряди между пальцев. Вот и сейчас, её волосы рассыпались перед лицом, и она сердито подумала, что ко всем прочим неприятностям, в проклятых норах, вырытых каким-то сумасшедшим, исчезла её новая заколка. — Ты знаешь пекарню Энфилда? — спросила она у Бекки, закручивая волосы в небрежный пучок. — Маунт-стрит далековато от Академии. — Ну, как-то раз, я тоже пила там ромашковый чай и зализывала раны. Лиза слегка подняла брови, уголки её губ дёрнулись в полуулыбке. Она нащупала в сумке круглый шарик крышки от флакона и направилась с шампунем в ванную комнату. — О! Не делай такое хитрющее лицо, мисс я-всё-про-тебя-понимаю, — Бекки пошла следом и уселась на опущенную крышку унитаза. — Я тогда рассталась со Снайдером, Ветчина случайно увидел, как я валяла дурака на стрельбище. Старикан великодушно поддержал несчастную, одинокую девушку. Спас от переэкзаменовки. Три часа выслушивал мои жалобы на военных мужиков и поил ромашковым чаем с коричными булочками. А как ты попала в его лапы? Лиза пожала плечами. Она пыталась немного распутать волосы и умыться: — Задержалась в пятницу на стрельбище. Не думала, что Ветчина может так много рассказать о себе. Он вспоминал свою семью, а потом… — ей надо было произнести «мы говорили об Ишваре», но Лиза запнулась, волосы окончательно запутались, и она присела на край чугунной ванны. — Ты знала, что его жену звали Лидия, а сына Микки? Выражение лица Ребекки стало серьёзным. Она отрицательно покачала головой. — Думаю, он очень скучает по ним, Бекс. — Я когда-то думала, что он будет для тебя неплохим мужиком. Вы похожи. Это была правда: они действительно казались похожими. По их жизням пролегла единая выжженная линия — граница, которая разделила всё на «до» и «после». Они оба смирились, что никогда не будут прежними, ибо непоправимое свершилось. В прицеле дистанция абстрактна. При первом результативном выстреле отдача всегда поражает неопытного стрелка — в пустыне она убила прежнюю себя, и это никогда не изменить. Она забыла, когда в последний раз смотрела на своё отражение в зеркале, не думая о той наивной девочке, которая растворилась в чёрном дыму над развалинами Ишвара. Она превратилась в снайпера, в высокопрофессионального стрелка. На крыше пекарни, увитой декоративным хмелем, Ветчина искал в глазах эффективного убийцы свою причину жить дальше, существовать за подведённой чертой, за кровавыми отблесками похожей катастрофы. Но Лиза не могла. На песчаной обочине дороги, в безымянной могиле она похоронила не только ишварского ребёнка. На её запачканных руках остался вечный долг — единственная живая нить к самой себе. Она выбрала будущее, которое ясно видел другой человек. Она полагалась на его амбиции, тщеславие, несгибаемую волю и силу духа. Она служила ему добровольно, потому что верила в него. Если он однажды падёт — она упадёт вместе с ним, потому что внутри зияет не обожжённая рана, а пустота. Воронка, в которой не затихают крики отчаявшихся, свистят пули, грохочут залпы гаубиц и трещат помехи радиосвязи. Она отказывалась от любой другой причины жить. Капитан Гаррисон, её бывший инструктор по стрельбе, плакал, уткнувшись в её колени, в синее сукно её форменных брюк. Он вспоминал свою жену, их родной городок и медовый месяц в столице, рождение сына, первый дом, купленный на военную ссуду, в респектабельном и спокойном Роксфорде, очень далеко от границы с пустыней. Так закончилось чаепитие тем странным утром. Они спустились вниз, в торговый зал открывшейся пекарни, и Ветчина, немного смущаясь, познакомил её со своим лучшим другом, Ли Энфилдом, бывшим артиллерийским капитаном, который вышел в отставку, чтобы печь хлеб. А потом Лиза села с бумажным пакетом булочек на первый трамвай, добралась до своей постели и рухнула на подушку, не в силах больше глодать себя изнутри. — Лиза? Голос Ребекки Каталины заставил вздрогнуть. Лиза раскрутила вентиль, горячая вода хлынула в ванну. — Всё в порядке. Всё в полном порядке, Бекс. На кухне есть чай и булочки, — она заставила себя улыбнуться, — спасибо, что пришла и разбудила меня. Бекки что-то проворчала себе под нос и удалилась на кухню, шелестя пышным шифоновым платьем для танцев. Тогда в голове Лизы до конца прояснилась вся неотвратимость случившегося: наступило первое августа, день благотворительного базара и проклятого бала у Груммана. Она усмехнулась, оттёрла запотевшее зеркало, внимательно разглядывая своё лицо, потом встала под слишком горячую воду и принялась тереть кожу мочалкой до красноты.

***

— Это здесь? — Хавок крутил по сторонам головой. Они вдвоём дёрнули за шнурок и спрыгнули с подножки трамвая на углу Янг-стрит и Черри-лейн. Обе улицы были застроены низкоэтажными кондоминиумами и соседствовали с большим пустырём, поросшим редким лесом, который местные жители облюбовали как парк для воскресных барбекю и игр в мяч на траве. Здесь пахло лошадиным навозом и скошенной травой, как в деревне. Хавок потянул затёкшие руки и отправился вслед за Бредой. — Откуда ты знаешь куда идти? — с подозрением спросил Хавок. Он обливался потом в своём официальном костюме, но делать было нечего. Бреда тоже мучился со своей тройкой, взятой напрокат, и Хавок предполагал, что истинная цель проклятых благотворительных танцев заключалась в обогащении ателье и магазинов проката мужских смокингов. — Я видел карту этого района, — хмуро прояснил Бреда. — Думаешь, дело серьёзное? Бреда пожал плечами. Два часа назад им позвонила Каталина и довольно взволнованно — а Хавок знал, Каталина скорее съест свой кудрявый хвост, чем покажет своё истинное волнение — сообщила, что лейтенант Хоукай куда-то пропала и не пришла на условленную встречу. Они связались со командным центром штаба, где сегодня дежурил Фьюри, с городскими жандармами, где у Хавока были друзья во всех участках. В общем, к вечеру они прошерстили весь Ист-Сити, подняли на ноги всех, кого могли, за исключением одного человека — полковник Мустанг ничего не знал о таинственном исчезновении лейтенанта Хоукай. По этому поводу Хавок испытывал самые плохие предчувствия: если история закончится нехорошо, всем крепко достанется. Но Каталина осталась непреклонной: боссу не донесли. У лейтенанта Хоукай была жизнь, отдельная от большого офиса на третьем этаже. А всё восточное командование и без того стояло на ушах с тех пор, как главного подозреваемого объявили в общегосударственный розыск: полковнику крупно повезёт, если Бэзила Лампспринга задержат на восточных территориях. Тем временем, они обошли четырёхэтажный кирпичный дом, по форме напоминавший подкову. Главный подъезд украшала элегантная табличка с указанием десятка фамилий и звонков. Хавок жил в казарме, он не привык к такому богатству: может, там и привратник имелся? Бреда набрал по бумажке какой-то код, замок щёлкнул, и они зашли в небольшой холл перед лестницей. Внутри пахло восточными благовониями из Сины. Почтовые ящики блестели начищенной и отполированной латунью. Дверь справа, действительно, вела в комнату привратника, где размещался старинный конторский стол, несгораемый шкаф, несколько стеллажей с комнатными цветами и большая фотография дамы в полный рост со старомодной причёской, больше всего похожей на улей. Внизу таким же старомодным каллиграфическим почерком было подписано: «госпожа Джулия В. Хенли, главная домопопечительница». Хавок толкнул стеклянную дверь, услышав где-то внизу перезвон колокольчика, и приготовился усесться на мягкий стул в ожидании аудиенции главной домопопечительницы. — Хавок? Ты что там забыл? — Бреда уже тяжело поднимался по лестнице. — Нам на четвёртый этаж! — Разве мы не должны ожидать даму в привратницкой? — Небеса, Хавок, проснись, ты уже в другом веке. — Дом роскошный. Откуда у девчонок нашлись деньги на такие квартиры? — Ты не знал? Мать Каталины — известная писательница, — пропыхтел Бреда после очередного пролёта. На ступеньках красный ковёр крепился к лестнице специальными фигурными держателями, что тоже напоминало Хавоку о недоступной роскоши, с чем его лучший друг не торопился соглашаться: — Но не думаю, что здесь дорогая собственность. Слишком далеко от центра города и железнодорожной станции. Трамвайная линия до сих пор на лошадях. — Как же Хоукай добирается до штаба? — Хавок с любопытством припал к высокому, узкому окну лестничного холла, которое выходило на живописное море зелёных крон. В жизни на окраине были свои преимущества. Со второго этажа Хавок разглядел широкую полоску воды, переливающуюся золотом на солнце, на другом берегу реки — край городского парка и знаменитое колесо обозрения. Там, на высоте ста футов от земли, в кабинке, непрерывно движущейся и вибрирующей от ветра, всего две недели назад, на их первом свидании Эн Уорд разрешила себя поцеловать, и её губы пахли мятными конфетками. Он занервничал, как школьник, и едва не свалился вниз. Хавок вздохнул и достал сигарету. — Очевидно, что её подвозят. — Но кто? — теперь Хавок разыскивал по карманам коробок спичек. — Очевидно, тот, кто приходит столь же рано. — Не могу представить, Хайми, кто приходит на службу раньше Хоукай. — Не зови меня Хайми, сколько раз тебе говорить, это домашнее имя, а ты не моя матушка! — Бреда пригляделся к номеру квартиры и постучал в 4Д. Он выглядел немного напряжённым и промокнул пот со лба. Никто не ответил. — Дай-ка я, — Хавок огляделся в поисках звонка, молоточка или какого-нибудь другого приспособления, но в таких квартирах эти блага располагались на уличной двери или в привратницкой, поэтому пришлось со всей силы колотить по деревянной панели. Внизу распахнулась входная дверь. Затем на лестнице послышались мягкие шаги: — Святые небеса, мальчики! Вы поднимете на ноги весь дом. Спускайтесь сюда, пока не прискакала мадам Лейка. Лиза у себя в квартире, всё в порядке. Хавок переглянулся с Бредой, они хором выдохнули. Именно таким неожиданным образом младший лейтенант Хавок попал в квартиру к старшему лейтенанту Хоукай. Не то чтобы он напрашивался в гости к своим многочисленным сослуживцам, просто он слишком мало знал о частной жизни лейтенанта Хоукай, хотя они проработали вместе достаточно долго. Хавок не мог отделить Лизу Хоукай от её военной формы, письменного стола, строгой причёски или снайперской амуниции на полевых заданиях. Хавок с трудом представлял, что она бывает обычной девушкой, которая заваривает чай, чистит зубы, раскладывает ежедневные покупки на кухне. Квартира лейтенанта Хоукай, пусть и купленная в кондоминиуме, оказалась небольшой и скромно обставленной. Мебели явно не доставало для создания хоть какого-то подобия домашнего уюта. Лейтенант Каталина встретила гостей в маленькой прихожей, соединённой с гостиной высокой аркой. Сбоку виднелась закрытая дверь в чулан, а маленький коридорчик вёл на кухню, откуда доносился приятный запах кофе. Где-то за стеной шумела вода. Но всё-таки это выглядело намного милее, чем комната на двоих холостяков в офицерском общежитие Хавока. Он ненавидел утренние очереди в душевые кабины и выкрики горластых сержантов с соседнего плаца. — Что ты там застыл, Хавок? Ждёшь особое приглашение на кухню? — крикнула Каталина. — Твоя девушка ещё не готова. Хавок покраснел. Он вспомнил, что лейтенант Хоукай идёт на благотворительный бал по его приглашению. Это считалось свиданием? Он должен называть её Лиза, а она его — Жан? Он почувствовал, как непрерывно и жарко краснеет. Может, ему не помешает немного выпить, например, несколько пинт холодного пива или эля? Но тогда он рискует опьянеть на официальном мероприятии со всеми армейскими шишками восточного штаба, а это самая не лучшая идея: босс его зажарит, как петуха на вертеле. Зачем он в это ввязался? Он простой деревенский парень… Каталина вышла в полутёмный коридор и затолкала Хавока на кухню, когда тот всерьёз раздумывал отсидеться где-нибудь в чулане. Он заметил, что лейтенант Каталина принарядилась для танцев: её красивое лимонно-жёлтое платье приятно шелестело от каждого движения, а тёмные кудрявые волосы были убраны в высокий хвост. — Бедный Хавок, ты весь дрожишь. Хочешь чаю с булочками? — она вполне дружелюбно улыбнулась, и это настораживало. — Расслабься, солдат, ты в гостях у двух самых прекрасных армейских роз, а такое чувство, что ждёшь выволочки в приёмной Груммана. — Лучше в приёмную к генералу, — пробормотал Хавок, чем заслужил болезненный тычок в бок. Каталина засмеялась, протягивая ему чашку. Бреда допивал свою и приканчивал первую булочку. Хавок заметил, что посуда на кухне была из дорогого сервиза, но попадалась вразнобой. можно, конечно, спорить, но Жан уверился, что это какая-то семейная реликвия. — Твоя квартира этажом выше, Каталина? — задумчиво произнёс Бреда, выглядывая в окно. Внутренний дворик был заставлен садовыми ящиками, кадками и подвесными кашпо с цветущими растениями. Горшки с настурциями, оранжевыми бархотками и лавандой украшали даже пожарную лестницу. Хавок хмыкнул. В его голове словно сработала система противопожарной безопасности: будь он до сих пор в отделе Дугласа, он бы выписал этим двум хорошеньким леди круглый штраф за загромождение аварийного выхода. — Ага, — Каталина облокотилась на кухонную стойку и махнула рукой в сторону балконного окна, — ко мне можно подняться прямо по пожарной лестнице, правда, грохот будет стоять на весь дом. Стоит опустить люк, и Мадам Лейка тут как тут. — Ваша квартирная хозяйка? — спросил Бреда. Хавок знал, что мозг его друга, лучшего выпускника восточной академии тысяча девятьсот десятого года, запоминал любые нюансы и не переставал анализировать, но сам Хавок не понял, что могло насторожить на кухне лейтенанта Хоукай. — Джулия Хенли? — Да. К чему ты клонишь, Бреда? — Сегодня утром, в другом доходном доме, мы достали из канализационного колодца изувеченное тело молодой девушки, — простосердечно признался Хавок. — У неё ниже пояса ничего не было, как будто кто-то ручную гранату всунул, ну, знаешь, туда. Она, конечно, попортилась от воды и всё прочее, но я такую жестокость даже у гангстерских коллекторов не видел. Мои ребята проблевались через одного. Я тоже зелёный стоял, пока ждал санитарную машину. Каталина побледнела и отложила свою булочку: — Если кто-то захочет засунуть в мои трусы ручную гранату, я сделаю несколько лишних дырок в голове извращенца, — она продемонстрировала свой револьвер, а затем убрала маленький дерринджер назад в атласную бальную сумочку. — Это подозреваемый полковника? — Какой подозреваемый полковника? — лейтенант Хоукай стояла на пороге кухни. Она оделась в свой парадный военный мундир. Светлые пшеничные волосы выглядели ещё чуть влажными после душа и рассыпались по плечам, закрывая погоны. Форменная юбка сохранила вполне приличную длину, но два разреза, несколько более смелых, чем трактовал устав, выглядели сногсшибательно. На правом бедре, у самого края синего сукна, Хавок заметил тонкий ремешок кобуры. Он тут же закашлялся и подавился чаем.

***

Это случилось впервые. Впервые на полевой оперативной работе он обходился без неё, без лейтенанта Хоукай. Она оказалась не нужна. Он выбрал Хавока и жандармов Линче. Возможно, животный политический инстинкт не подвёл его — Рой Мустанг был прирождённым лидером. Она знала это лучше всех. Старый контракт равно защищал обоих: позволял им быть рядом, не делая выбора, ничего не решая окончательно. Они позволили себе не тайную интрижку, они затыкали быстрой разрядкой физическую потребность друг в друге, потому что не имели право ни на что большее — такова цена, которую они платили. Вся история с Бэзилом Лампспрингом, с цикламенами и взрывом фосфора показала, что лейтенант Хоукай совершила ошибку, перепутала личное с профессиональным и в тайне от самой себя мечтала о большем. А полковник Мустанг — нет. Поэтому он негласно отстранил её от дела. Лиза молча разглядывала недавно отпечатанные розыскные листовки, которые захватил с собой Бреда. Она легко узнала подозрительного курьера с цветами, прошедшего сквозь все посты охраны восточной штаб-квартиры и бесследно растворившегося за дверью офиса полковника Мустанга. Конечно, этот тщедушный рыжий юноша никуда не исчезал, а воспользовался своей странной норой в перекрытиях здания. Эдвард сумел обрушить эти норы, но кто знал, где они находились ещё? Для своего возраста Бэзил Лампспринг производил впечатление очень хладнокровного и очень жестокого преступника. Полковник заполучил в подозреваемые настоящего гения уровня братьев Элрик, и этот одарённый алхимик не был завербован военными. — Бреда, полковник сейчас в штабе? — спросила она, всё ещё глядя в кружку с остывшим кофе, который Бекки, как всегда, сварила вполне ужасно, но горький кофеин заставлял сердце биться чаще. Лиза никогда не добавляла сахар и всегда забывала купить молоко. — Он пошёл домой немного вздремнуть после утренней операции, когда я докладывал, что мы едем сюда, — ответил Бреда. Он доедал вторую булочку и проявлял повышенное внимание к пожарной лестнице, заставленной снаружи цветочными горшками. — Вы всё донесли полковнику?! — взвилась Бекки. — Предатели! Я просила этого не делать. Обоим отомщу! — Это Хайми, это не я, — встрял со своего места Хавок, нервно раскуривая незажжённую сигарету. Как только Лиза вошла на кухню, он старался не встречаться с ней взглядом, но всё равно смотрел, как она сушит волосы, рассыпанные на полотенце. — Хайми, — мстительно повторила Бекки, — скоро ты узнаешь, насколько незавидна судьба предателей. Бреда закатил глаза и повернулся к Лизе: — Лейтенант Хоукай, штаб восточной армии преимущественно изобилует идиотами, фанатиками и сумасшедшими. — Это суждение основано на личном опыте, лейтенант Бреда? — Несомненно. Один сумасшедший обещался меня обуглить, если я не доложу в срок о твоём текущем местоположении. Другая — грозит страшными карами за то, что я был вынужден сделать, руководствуясь приказами и субординацией. — Резонный вывод, лейтенант Бреда. Мы сопроводим младших офицеров на цокольную парковку. Я присоединюсь позже. Мне необходимо сделать звонок полковнику Мустангу. — Ключ от моей квартиры в горшке с петуниями. Твой телефон не работает, — буркнула всё ещё обиженная Бекки. Она уселась на стул рядом с Хавоком, который меланхолично жевал сигарету. Пока Бреда выяснял, что конкретно неисправно в её телефоне, Лиза поднялась по пожарной лестнице на этаж выше. Как и обещала Бекки, ключ от балконной двери лежал под горшком. Окно открылось с лязгом, кухня сверкала стерильной чистотой, которая бывает у хозяек, ненавидящих готовить. Однажды Лиза рискнула воспроизвести здесь целый лимонный пирог, но эта затея почти провалилась на первом этапе: она чуть не вывихнула ногу, сбегая вверх-вниз по пожарной лестнице в поисках отсутствующих ингредиентов. Гостиная Бекки, напротив, была завалена вещами, одеждой, косметикой, стопками ярких журналов и коробками от шляп и туфель. Лиза улыбнулась: зато у её лучшей подруги всегда можно было одолжить что-нибудь из одежды. Ребекка Каталина обожала шоппинг и была настоящей акулой модных универмагов и распродаж. Лиза вытащила телефон из-под груды коктейльных платьев, очевидно, забракованных Бекки на вечер, и быстро набрала знакомый номер. Сердце заколотилось ещё сильнее после соединения. Она чувствовала себя идиоткой, но информация, которую она хотела сообщить, была много важнее. Лиза вспомнила про злосчастный букет белых цикламенов и сжала губы — её почти тошнило от любых цветов. Длинные гудки на другом конце линии резко прервались. — Полковник? — Лиза? Это ты? Привет! Как поживаешь? Это был голос подполковника Хьюза, или она окончательно сошла с ума: — Подполковник Хьюз? — Ты думала, это будет Рой, — хихикнул Хьюз в трубку. Он зевнул и чем-то зашуршал в динамик, вероятно, устраиваясь поудобнее. — Прости, что разочаровал, но твой начальник спит сном младенца. — О. — Да, не очень удобно, я планировал вернуться на самом первом утреннем поезде. — Что вы делаете в Ист-Сити, подполковник Хьюз? — Долгая история. Но большая удача, что ты позвонила. Мне необходим конфиденциальный разговор и с тобой тоже. — Со мной? — Да, если твоя фамилия Хоукай. Хотя, знаешь, в жизни бывают всякие нелепые совпадения… — Сэр, я всё ещё ничего не понимаю. — Признаться, я тоже. Лиза встревоженно уставилась в трубку. Сердце колотилось и жгло грудь от трёх чашек выпитого кофе. Она взглянула на современные электрические часы Бекки, которые по задумке изобретателя совмещали будильник и радиолу, но постоянно ломались. Было почти восемь вечера, благотворительный базар начинался в девять, а полковник, как глава исполнительного комитета, должен прибыть в Найтсбридж намного раньше. — Подполковник Хьюз, — спокойно начала она привычным официальным тоном. — Вы должны разбудить полковника Мустанга. Сегодня первое августа, весь офицерский состав штаба восточной армии обязан явиться на благотворительный бал, согласно купленным заранее приглашениям. Полковник вам всё объяснит, когда проснётся. Я очень прошу вас напомнить ему о приглашении капрала Эн Уорд, конверт находится в рабочей папке, и позаботиться о такси для девушки. Или он может забрать капрала Уорд самостоятельно, это по пути, если попросит водителя свернуть налево с Гросвенор-стрит, а дальше по мосту через канал. Она живёт в женском общежитие на Мэдисон-плейс, это не так далеко от его квартиры. Лиза сделала паузу, прокручивая в голове все возможные маршруты. Нет, она никак не могла успеть в центр города, да и Ребекка явно рассчитывала, что её подвезут в Найтсбридж. Подумав, Лиза добавила: — Если вы, в самом деле, собираетесь поговорить со мной лично, я буду в Найтсбридж где-то через час. Вы должны поторопиться, сэр. — Бедная девочка. И часто ты спасаешь его свидания, пока он дрыхнет на диване? — Подполковник Хьюз, — устало произнесла Лиза в трубку, — вы должны его разбудить. Я не успею приехать, полковник живёт в центре города. — Хорошо, Лиза, — Хьюз тоже вздохнул, — теперь я понимаю, почему он не женится. — А я понимаю, почему вас стараются избегать в кафетерии. — Это было очаровательно сухо с твоей стороны. Я всё понял. — Увидимся позже, подполковник Хьюз. Она повесила трубку и вылезла через балкон на дребезжащие ступени. Лиза заметила, что несколько горшков упали с четвёртого и третьего этажа, разбившись во внутреннем дворике. Миссис Хенли будет ворчать, но некогда думать о петуниях хозяйки. Лиза торопливо спустилась на этаж выше. На её кухне никого не было. Чайные чашки от маминого сервиза Бекки аккуратно сложила в раковину. Бреда расправился с последней ванильной булочкой из пекарни Энфилда. Лиза не успела заколоть волосы, она захватила ключи от паккарда полковника и поспешила на парковку. Времени оставалось в обрез.

***

Хавок знал, что где-то недалеко от города существуют исключительно богатые дома, окружённые не простой лужайкой, а маленьким регулярным парком с тщательно подстриженной травой и кустами в виде геометрических фигур. Найтсбридж располагался за рекой, неожиданно близко к шумным кварталам Ист-Сити, но достаточно удалённо для всех преимуществ загородной жизни. В личной резиденции генерал-губернатора была круглосуточная охрана, канал защищённой телефонной связи и отдельный гараж с новенькими автомобилями. Вообще, Хавок сильно удивился, что нынешний благотворительный бал устраивали с грандиозной помпой прямиком на заднем дворе Груммана: в прошлом году сгодился концертный зал городской ратуши, куда съехались военные чины выше капитана со спутницами. Полковник выбрал себе в пару одну из столичных весёлых леди, чем сильно скандализировал общество важных стариков. Но сегодня вечером на подъезде к резиденции коменданта Ист-Сити творилось нечто невообразимое. Важные персоны организованно проезжали на закрытую парковку. Бесконечная вереница городских такси с обычными смертными гудела и сигналила. Девушки из вольнонаёмных служащих и жёны офицеров, разодетые в пух и прах, фланировали вдоль живой изгороди и величественных магнолий. Лучшие курсанты восточной академии в парадной форме с иголочки следили за порядком, не забывая подмигивать прогуливающимся девушкам. Лейтенант Хоукай уверенно вырулила на подъездную аллею и бросила ключи от паккарда одному из курсантов, работающему парковщиком. Прочитав немой вопрос, большими буквами написанный на лице Хавока, она просто ответила: — Это машина полковника. Бреда обменялся многозначительным взглядом с Каталиной, и Хавок окончательно запутался. Горько вздохнув, он побил себя по карманам. Конечно, спички остались забытыми где-то на кухне Хоукай, а ведь ему ни разу не удалось по-человечески покурить за вечер. Чтобы лучше соображать, Хавоку требовалось больше никотина. — Не удивляйся, Жан. Лиза часто бросает этот паккард где придётся, — с самым невинным видом заявила Каталина, — тебе лучше свыкнуться с привычками своей новой подружки. Хоукай даже не обернулась. — Я ничего не бросаю где придётся, Ребекка. — Но ты не отрицаешь, что используешь чужую собственность. Что идёт в ход? Подкуп? Шантаж? — Я иногда отвожу полковника Мустанга на работу, чтобы он не проспал, лейтенант Каталина. Какие ещё будут вопросы, лейтенант Хавок? — Но… Он хотел сказать, что вообще-то не спрашивал ни о чём подобном, но толпа затащила их внутрь особняка, освещённого гирляндами электрических лампочек. Колонны украшали бумажные флажки, а киоски с товарами изобиловали букетами живых цветов. Благотворительный базар начинался прямо с порога: в огромном холле гостям предлагалось купить прохладительные напитки (безалкогольный пунш, лимонад или содовую) по взвинченным ценам. Продавались значки, ленты в цветах государственного флага, мотки пёстрого бумажного серпантина, хлопушки, конфетти и тому подобная всячина. Народу было не протолкнуться, все друг другу мешали, громко разговаривали и возбуждённо смеялись. Они встали в очередь со своими приглашениями, и тут случилось непредвиденное: к лейтенанту Хоукай подошёл высокий благородный старик в полностью белом фраке. Она обменялась с ним несколькими сдержанными фразами. После чего Хоукай, извинившись, пожелала Хавоку хорошего вечера и сказала, что вынуждена отойти, но надеется увидеть всех позднее. И она ушла, постукивая каблуками лакированных туфель. Незажжённая сигарета Хавока выпала изо рта. Кажется, он побил собственный рекорд. Его бросили даже до первого свидания.

***

Через западную анфиладу роскошных комнат Лизу провели к боковой лестнице. Это было разумной предосторожностью, учитывая, что весь первый этаж особняка кишел гостями: там размещались ряды разукрашенных киосков, где продавались вязаные кошельки, домашняя выпечка, восковые подделки, стеклянные бусы, вышитые подушки с государственным гербом и прочие товары. Любая покупка, по мнению устроителей благотворительного базара, вносила посильный вклад в общее патриотическое дело. Поэтому несколько сотен гостей с азартом раскупали ненужные им вещи и ждали начало танцев с обещанными розыгрышами, аукционами и фантами. Лиза, выглянув в окно, увидела освещённую сцену с реющими флагами и огромный деревянный помост, вероятно, предназначавшийся для танцев. Гирлянды с синезийскими фонариками оплетали ряды магнолий, сросшихся кронами вдоль подъездной аллеи. В саду на лужайках были устроены маленькие уютные беседки. Рядом со сценой соорудили подмостки для оркестра. В детстве Лиза любила слушать музыку в баре мадам Кристмас и сейчас гадала, узнает ли кого-то из нанятых в городе музыкантов, которые настраивали свои скрипки, аккордеоны, трубы и гитарные колки. Какой-то старик пиликал смычком по виолончели, но закрытое окно приглушало уличные звуки. Здесь было очень тихо. Дворецкий Груммана, представившийся как Каслтон, оставил её одну в небольшой овальной комнате с розовыми обоями и дорогой вычурной мебелью. На каминной полке тикали часы. В одной из оконной ниш Лиза заметила клавесин, полускрытый портьерой. Она никогда не видела подобный музыкальный инструмент вблизи, поэтому из любопытства прошлась пальцами по клавишам, но быстро закрыла крышку. Какой смысл играть, если больше не чувствуешь радости от игры? — Ты во всём похожа на свою мать, Элизабет. Она обернулась на голос. Её рука машинально застыла у бедра, рядом со спрятанной кобурой. Генерал-комендант стоял в дверях и благодушно улыбался. Он был одет в шикарный чёрный фрак с атласными отворотами. В петлице виднелась бутоньерка из миниатюрных белых гвоздик. Лиза выпрямилась. — Добрый вечер, сэр. — Подумать только, я на неделю превратил Найтсбридж в сумасшедший дом с безвкусной музыкой и фонариками, мечтая увидеть тебя в этих стенах без военной формы, — он хихикнул, приглаживая усы. — Но всё-таки я проиграл. — Мои извинения, сэр. Я не знала, что… Грумман сделал неопределённый жест рукой, и она замолчала. Лиза продолжала стоять, на её лицо падали отсветы первого фейерверка. Должно быть, благотворительный базар был в самом разгаре: танцы начнутся, когда публике распродадут все товары в киосках, а плетёные корзинки комитетских дам до верху наполнятся пожертвованиями. — Ну что же, думаю, ты догадываешься о предмете нашего разговора, Элизабет? Это имя из уст генерала Груммана всякий раз покрывало ознобом её кожу, напоминало о мёртвой матери, о заброшенном старом доме в пригороде. Призраки вылезали на солнечный свет, бродили по разбитым стёклам в оранжерее, кружились на деревянной пристани, вросшей в речной песок. Лиза не хотела возвращаться, она ушла навсегда из тоскливой и одинокой страны своего детства. — У меня есть предположения, сэр. Грумман скривил рот. Недоумение на его лице сменилась широкой, покровительственной улыбкой: — Я не жду, что ты будешь сразу называть меня дедушкой, но к чему лишние формальности? Ты знаешь мое имя, знаешь историю моих отношений с родной дочерью, которую я подробно описал тебе в своих письмах. Впрочем, ты ни на одно не ответила. — Со всем уважением, сэр. С вашей стороны, это был очень неосмотрительный шаг. Я сожгла всю частную корреспонденцию, полученную от вас. — Умно. Но ты прочла? Лиза колебалась. — Да, сэр. — Поразительно. Твоя мать сейчас припечатала бы меня чем-то резким. Она очень остра на язык, — Грумман сжал челюсти, отвернулся и отправился куда-то вглубь комнаты. — Была. По звону стекла и бульканью жидкостей, Лиза догадалась, что он наливает себе выпить. Она внимательно разглядывала генерала-коменданта, стараясь заметить в осанистой фигуре, склонённой над столиком, в залысинах под седыми волосами, в руке с широкой ладонью и чуть загнутыми пальцами — что-то родственное, что-то близкое ей или похожее на неё. Странно, но её кровь молчала. Лиза видела перед собой только генерала Груммана, коменданта Ист-Сити и Восточных территорий. — Я могу предложить тебе выпить? — Стакан воды, сэр. — О, горе мне, здесь нет графина с водой. Мне стоит позвонить Каслтону, он принесёт чаю. Каслтон заваривает лучший чай на всех восточных территориях. Прежде чем Лиза успела вежливо отказаться, он дёрнул за какой-то шёлковый шнурок с кисточкой. Через минуту в комнату явился тот самый Каслтон и тут же удалился, с полувзгляда поняв распоряжение своего хозяина. Грумман галантным жестом предложил сесть. Лиза расположилась на краю старомодной оттоманки, таким образом, чтобы видеть все окна и дверь. Она подозревала, что есть ещё одна потайная дверь, ведущая в эту розовую комнату. Лёгкий сквозняк задевал её ноги в тонких нейлоновых чулках. Бекки говорила, что современной девушке неприлично носить модные туфли на босую ногу, и Лиза полчаса корпела над резинками, подвязками и крючками. Зато кобура не натирала ногу, хотя была немного заметна при ходьбе. Между тем, стремительный Каслтон уже разливал чай через серебряное ситечко. Когда Лиза поблагодарила его, глаза старого дворецкого блеснули слезами. Грумман гордо улыбнулся: — Ну что, Каслтон, похожа лейтенант Хоукай на нашего Кузнечика? — Вылитая, сэр. Только глаза другие, — Каслтон обратил к Лизе своё лицо, изрезанное глубокими морщинами. Она заметила слуховой аппарат. Фарфоровая чашка задребезжала в узловатых старческих руках. Ей стало не по себе. — Каслтон успел понянчить твою мать и потакал во всём упрямой девчонке. Это он её окончательно разбаловал, — сказал Грумман, но судя по счастливой улыбке дворецкого, тот принял упрёк за драгоценную похвалу. Лиза встала и протянула руку дворецкому: — Очень приятно познакомиться, господин Каслтон. Спасибо, что заботились о моей маме. — Ох, разве можно, мисс Элизабет, я простой слуга, — но Каслтон крепко сжал её руку, и одна слезинка незаметно скатилась по гладко выбритой морщинистой щеке старика. Лицо Груммана исказила непонятная, почти неловкая насмешка. Он подождал, когда дворецкий уйдёт с пустым чайным подносом, и встряхнул лёд в своём стакане с бренди. Лиза взялась за изящную фарфоровую чашку, чай действительно был заварен и подан безупречно. — Я должен был объясниться с тобой раньше, Элизабет, — начал Грумман. Лиза заметила новые всполохи фейерверков за окном. Сколько оставалось времени на этот, в сущности, никому ненужный разговор? Генерал-комендант должен открывать бал приветственной речью. Но Грумман всем своим видом показывал, что не торопится покидать эту душную, полутёмную комнату, пропахшую парфюмерной помадой для усов и нафталиновыми шариками в мебельной обивке. — Я не хочу возвращать тебя в семью. Как видишь, больше нет никакой семьи — только два разваливающихся старика, высохших, как музейные экспонаты. Но мне будет приятно, если ты узнаешь меня с другой стороны и сама сделаешь выводы. Я не тороплю тебя, но нахожусь в том возрасте, когда время имеет непомерную ценность. Я очень стар, Элизабет. Лиза молчала. С одной стороны, она чувствовала неясные угрызения совести, с другой — абсолютно ничего не откликалось на попытки сближения с её единственным живым родственником, с её родным дедом. Она вспомнила, выступление Груммана перед уставшими курсантами Восточной Академии много лет назад. Она вспомнила широкую спину Люси, кривую улыбку Майка Габардини и сопение Бекки в правом фланге первой шеренги. — Я не совсем понимаю, сэр. Вы хотите встречаться со мной вне службы в штабе восточной армии? Грумман опрокинул в себя стакан с бренди и заливисто расхохотался. — Видишь ли, моя прекрасная Элизабет, это всё ради тебя. Но не вынуждай меня всякий раз давать благотворительные балы, чтобы иметь удовольствие поговорить наедине с собственной внучкой. Я предлагаю тебе дружбу. Ты — молодая девушка, и наверняка лучше меня разбираешься в дружбе. Ты сможешь научить меня, как стать твоим другом. Лиза отпила чай — настоящее кощунство позволить такому напитку остыть. Она внимательно посмотрела на генерала-коменданта. — У меня не так много друзей, сэр, чтобы выступать экспертом в подобном вопросе. Но я полагаю, что любая дружба строится на доверии. Поэтому я рискну поделиться своими мыслями с вами, как поступила бы с любым своим другом. — Лиза закончила с чаем и отставила свою чашку. Грумман смотрел на неё с неподдельным интересом и не перебивал. — В последнее время государственные гранты оскудели, казначейства затянули пояса, простые люди недовольны, военные низы нищенствуют, а столица равнодушна к гражданским проблемам территорий. Зреет социальный кризис, люди симпатизируют террористам, мечтают о независимости от Централа. Им нечем заткнуть рты, официальные бюджеты исчерпаны. Все знают, где текут подземные реки грязных денег, где зарыты настоящие золотые жилы и вместо самородков — ящики с нелегальным иностранным алкоголем, проституция и игорный бизнес. Но как направить подобные потоки в нужное русло? Как успокоить недовольных и не спустить ни единого государственного сента на финансирование нецелевых социальных проектов, которые так раздражают фюрера. Такая задача требует неординарных решений. Я уверена, сегодня вечером купят достаточно фантов и вязанных кошельков, чтобы озолотить благотворительные фонды, которые, по сути, через подставных лиц принадлежат вам, и вы распоряжаетесь всеми транзакциями. О шумихе после благотворительного приёма будут вспоминать, и неудивительно, что на банковских счетах номиналов осядет сумма, сопоставимая с годовым городским бюджетом. Грумман расслаблено потянулся, как камышовый кот со спрятанными когтями в пушистых лапах: — Обвиняешь меня в отмывании денег, Элизабет? — Предлагаю начать с доверия, сэр. Я — совсем не главная причина сегодняшнего мероприятия. — Вынужден признать, он слишком хорошо тебя знает: ты действительно очень умна, добра к другим, непоколебимо сдержана и упряма. Лиза почувствовала, как на щеках разгорается румянец. Она попыталась себя незаметно ущипнуть, чтобы восстановить равновесие. Никто не должен видеть её слабость. — Ты должна выйти за него замуж, — вдруг сказал Грумман. Он встал и отправился за новой порцией бренди. — Официальный брак — единственная стратегия, применимая для женщины твоего происхождения. Ты хорошо разбираешься в финансах и должна понимать, что любая инвестиция предполагает пропорциональную долю в проекте. Ты влюблена в него с детства, не так ли? Её лицо горело, на этот раз — от ярости. Лиза быстро взяла себя в руки: — Нет, сэр. Это не так. Грумман расхохотался. Он снова уселся на диван мерзкого лососевого цвета и похлопал себя по коленям, словно услышал лучшую в мире шутку. — Подумать только! И ты говорила о доверии, Элизабет. Твой командир умеет лгать лучше, но я вижу вас обоих насквозь. Подумай о моём предложении. Клянусь небесами, я хочу тебе добра. Лиза встала. Генерал-комендант тоже поднялся. — Разрешите задать личный вопрос, сэр? Грумман кивнул. Серые глаза за круглыми очками стали непроницаемыми, как гладь потемневшей перед дождём реки. — Почему моя мать ушла из дома в пятнадцать лет? — Я думаю об этом всю жизнь, Элизабет. Возможно, ты поймёшь меня, когда твоему собственному ребёнку исполнится пятнадцать, и он безжалостно столкнёт тебя с пьедестала. Я перестал быть для неё авторитетом, — генерал-комендант низко опустил голову. Лёд в стакане трескался от обволакивающего тепла маслянисто-тягучего алкоголя. Сорокалетний иностранный бренди выглядел великолепно и, наверное, великолепно пах, но Грумман глотнул и поморщился. — А какой запомнила её ты? В этом заключалась проблема. Чем сильнее она хотела сохранить образ матери в своём сердце, тем быстрее всё расползалось, как истлевшая ткань между пальцами. Мелодичный звук её голоса, светлые волосы, подхваченные ветром, нежная улыбка, тонкие пальцы на двуцветных клавишах пианино, когда она учила свою маленькую дочь диссонансам и консонансам, наигрывая смешные песенки… Ощущение безграничного счастья, когда вместе с мамой они ходили кормить соседского пса, а потом пекли домашнее миндальное печенье в четыре руки. — Когда она умерла, мне едва исполнилось шесть лет. Я почти ничего не помню. Грумман встал напротив неё и снял очки. Вытянутое лицо генерала с вздёрнутыми усами и холодными серыми глазами превратилось в маску очень усталого и разочарованного жизнью старика: — Ты очень похожа на неё, Элизабет. Когда ты говоришь, я ловлю себя на мысли, что продолжаю вести свои беседы с упрямым Кузнечиком. Я не верю во всю эту алхимическую придурь про души, но стоит только взглянуть на тебя — и становится непостижимо ясно, где живёт частичка души моей несчастной дочери. Она бы никогда не оставила тебя совсем одну в этом мире. В дверь постучали. Фейерверки взлетали в тёмное ночное небо, огни окрашивали изысканные шёлковые обои с цветами и райскими птицами в оранжевый, фиолетовый, зелёный и красный. Благотворительный базар был окончен. Генерала-коменданта Груммана ждали внизу, чтобы торжественно открыть благотворительный бал. — Кузнечик не любила Найтсбридж, она выросла в столице. Но я буду рад, если когда-нибудь ты навестишь Каслтона, выпьешь со мной чаю и осмотришь соседнюю комнату, принадлежавшую твоей матери. Рано или поздно весь этот дом станет твоим, Элизабет, вместе со всеми моими сомнительными счетами в банках, — Грумман закрыл глаза и просидел так несколько секунд, потом снова надел очки, превратившись в самого себя: в эксцентричного властного старика, за какие-то грехи сосланного из Централа в восточные территории, разорённые многолетними неурожаями и гражданскими конфликтами. Грумман подал ей руку, чтобы снова провести сквозь анфилады роскошных и бесполезных комнат. Свет внизу ослеплял, пол был усыпан дождём из конфетти и завален лентами серпантина. В каждом углу стояли недопитые бокалы с напитками, распотрошённые конверты с фантами и тарелки с лёгкими закусками. На балюстрадах мраморные статуи древних воинов склоняли головы и сжимали древка острых копий. Лиза смотрела вперёд, стараясь не поскользнуться на ступеньках. Она понимала, что всё внимание гостей сейчас приковано к ней, к неизвестной спутнице Груммана, поэтому старалась не вглядываться в толпу, которая выросла перед ней монолитной кирпичной стеной. — Дорогие друзья, — торжественно произнёс Грумман с последних ступеней лестницы. — Я приглашаю всех на танцы! Вас ждёт ночь сюрпризов и много веселья. Среди фраков, костюмов с жилетами и старомодных сюртуков с рубашками-жабо, Лиза увидела единственного мужчину в военной форме. Её полковник стоял рядом с четой Харрикейнов. Мадам Харрикейн, затянутая в розовый атлас и тафту, возглавляла гражданское крыло исполнительного комитета и была активной вдохновительницей всего этого хаоса с блёстками и музыкой. Полковник сразу заметил взгляд своей помощницы, он быстро кивнул и улыбнулся краем губ. Эта улыбку он приберегал на время бесконечно длинных заунывных совещаний, когда адъютанты стояли за высокими стульями своих начальников, всегда на подхвате с документами, папками, кодировками и стаканом воды для осипшего голоса. Лиза тоже кивнула в ответ. Она поискала глазами Хьюза, ребят из штаба, но полковника окружали в основном приглашённые армейские шишки, вроде седовласого генерала Рейвена, который заливался весёлым смехом вместе с чьей-то хорошенькой женой. Грумман, раскланявшись со всеми важными гостями, направился в сад, где всё было готово к открытию благотворительного бала. Он продолжал поддерживать под локоть свою внучку, и она подумала, сколько прибавится в её жизни сплетен и опасности. Дирижёр поднял палочку, оркестр перестал играть легкомысленное попурри — грянул марширующий государственный гимн, от которого мурашки разбегались по коже даже в тёплую летнюю ночь. Все разгорячённые мужчины и игривые женщины притихли. Потом объявили минуту молчания по навсегда ушедшим героям Ишвара. Стало слышно, как полотнище флага хлопает на ветру, а в траве поют сверчки. Лиза выглянула из-за плеча Груммана: здесь было слишком мало людей, в своих кошмарах видевших бесконечную пустыню. Все остальные казались нелепыми в показной скорби: герои Ишвара существовали исключительно в пропагандистских речах и вороватых ветеранских организациях. Грумман выпустил её руку и живо взобрался на маленькую сцену, потеснив дирижёра и курсанта-горниста. Он начал свою речь, но Лиза не вслушивалась в слова, она быстро скользила взглядом по толпе гостей. В самом углу огромного танцевального помоста, у одной из беседок с диванчиками, она увидела Бекки, Хавока и Бреду. К ним присоединился Фарман и подполковник Хьюз, одетый в насыщенно бордовый костюм с чёрной рубашкой, явно взятый напрокат. В противоположной стороне она узнала Ветчину с многочисленными попечителями Восточной Академии. Лиза вздохнула с облегчением. — Лейтенант Хоукай, — укоризненно произнёс знакомый голос у самого уха, — ты очень невнимательна к блестящей речи генерал Груммана. — Речь генерала, как обычно, искромётна и содержательна, полковник, — Лиза почувствовала, как его рука незаметно легла на её талию и подтолкнула к краю помоста. Она сошла вниз, сделала ещё пару шагов и оказалась между двух ветвистых магнолий. Рисунки на бумажных фонариках отбрасывали на землю причудливые дрожащие тени. Грумман продолжал говорить со сцены, толпа периодически взрывалась смехом и продолжительными аплодисментами. Полковник прислонился к широкому стволу магнолии и улыбнулся. Должно быть, со времён их последнего разговора минула тысяча лет. Его волосы были тщательно зачёсаны назад, но непокорные пряди над самым лбом уже выбивались и мешались, падая на глаза, тёмные и немного заспанные. — Сэр, я должна принести свои извинения за препятствие… — Перестань. Я единственный, кто должен извиняться, — он перебил её, шагнув ближе, — у нас есть подозреваемый. — Знаю, сэр. — Мы скоро поймаем его, лейтенант. — Мне кое-что надо рассказать вам. Вы не дослушали. — Он был в штабе? — Да, сэр. — Бреда говорит, что подозреваемый следил за твоей квартирой и сумел проникнуть внутрь. Лиза напряжённо выпрямила спину. Это была шутка? Причём здесь её квартира? — Боюсь, это дело косвенным образом связано с тобой, лейтенант, — полковник секунду помолчал. — В любом случае, Хьюз клянётся объяснить всё лучше меня. — Подполковник Хьюз? Её пульс подскочил. Кожа похолодела до липкой испарины. Её сковал не страх, а странное предчувствие. — Надо возвращаться, лейтенант, сейчас будет открытие бала, — неожиданно он взял её ледяную руку, будто собирался повести в танце. — Ты мне доверяешь? — Да. Полковник продолжал удерживать её замёрзшие кончики пальцев. — Тогда всё хорошо. Сегодня вечером старайся не оставаться в одиночестве, будь начеку. После обязательной программы мы вернёмся в город и обо всём поговорим, — он устало улыбнулся, но потом лице полковника проступила знакомая петушиная ухмылка, как всегда, когда выдумывал очередную неуместную шутку. — Как прошёл разговор милой внучки с добрым дедушкой? Лиза выдернула руку, стараясь сохранить серьёзный и полный достоинства вид: — Грумман сказал, что этот дом и всё вокруг принадлежит мне. Я его наследница. Полковник тихо рассмеялся, сложил руки за спиной и направился назад к сцене, обходя цветочные кусты гортензий и гигантских георгин. Лиза шла позади и смотрела на его плечи, на бесконечно знакомые пряди непослушных волос, на погоны, сообщающие всем о высоком ранге, который давно и прочно заменил судьбу и личное имя. Она никогда не боялась следовать за ним и в эту минуту больше всего на свете хотела почувствовать его руки на своей талии, обнять его за плечи, слишком широкие для военного бюрократа и бездельника. Она мечтала вернуть хаос чёрной копне приглаженных волос, столкнуться с ним зубами в грубом и яростном поцелуе. Лиза поняла, почему не любит подобные шумные празднества — она готова совершить любую глупость, стоит полковнику расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки и зачесать волосы на висках.

***

Хавок перемешивал в своём стакане размякшие дольки лимона. Каталина подлила в приторный пунш что-то резко алкогольное, но отвергнутый всеми девушками Аместриса, жалкий неудачник Жан Хавок, никак не мог опьянеть. Фарман прикупил на базаре какую-то букинистическую редкость и страстно углубился в чтение, изредка прерываясь на вялые хлопки чередующимся ораторам. Прапорщик Фарман напоминал наверняка запоминал каждое слово и в книге, и в речи Груммана. Бреда страдал отсутствием серьёзных фуршетных закусок, положение должны были спасти домашние печенья, приобретённые в киоске жены капитана Перри, но печеньями мадам Перри можно было приколачивать гвозди или пускать по воде блинчики. Хавок грустно вздохнул. Самое ужасное событие этого вечера случилось не из-за внезапного исчезновения лейтенанта Хоукай. Полчаса назад, когда прибыл полковник Мустанг со своим товарищем, подполковником Хьюзом, вместе с ними из такси выплыла капрал Уорд в небесно-голубом платье с рюшечками на бюсте. Её прелестное лисье личико метало молнии. Она долго преследовала босса по холлу особняка и в конце концов залепила ему пощёчину: «Не смей меня игнорировать, Рой Мустанг! Вчера тебя видели на свидании с другой девушкой! Всё кончено!» И удалилась. Кажется, на этот инцидент обратил внимание только Хавок, потому что капрал Уорд через пару минут разыскала его между киосков со съедобными благотворительными товарами. Бреда и Каталина, препираясь, покупали яблоки в блестящей красной карамели. Капрал Уорд поздоровалась, хлопая ресницами, взяла Хавока за рукав и решительно отвела в сторону. Она защебетала на ухо очаровательные глупости, вела себя как ни в чём не бывало и пообещала подарить Жану самый первый танец вечера, Лиорскую кадриль. В груди сразу потеплело. Сердце дрогнуло и громко заколотилось, но лейтенант Каталина похоронила восставшую из пепла надежду, утащив Хавока за собой, подальше от капрала Уорд. Бреда шёл впереди, как оруженосец с карамельными яблоками на палочках, и продолжал выискивать в киосках съестное. — Не будь дураком, Жан. Она тебя не достойна. Стоило полковнику её разозлить, и она вернулась к запасным вариантам. Это низкое поведение, как одинокая девушка тебе говорю. Вот так в жизни младшего лейтенанта Жана Хавока не случилось романтического воссоединения с Эн Уорд. И теперь эта ветреная красавица смеялась с курсантами во фраках официантов. Как низко он пал: даже долговязые старшекурсники академии популярнее младшего лейтенанта Хавока. Он проглотил остатки лимонного пунша и пододвинулся к подполковнику Хьюзу, который скупил дюжину вязаных игрушечных зверей и шуршал обёрточной бумагой. Хавок хотел отвлечься на что угодно, даже на семейные фотографии следователя трибунала. Но Хьюз был слишком занят упаковкой подарков для своей маленькой дочери. После завершения торжественной минуты молчания, Каталина развернулась ко всей компании, игнорируя звуки грянувшего государственного гимна: — Жан, Хайми, что за кислые лица? Вы не открывали фанты и не ждёте танцы? Бреда ссыпал печенье в бумажную салфетку, скомкал кулёк и запустил в соседнюю урну. — И не собирался, Каталина. Мне приказали купить билет — я купил, но скакать козлом по паркету я не нанимался. — Понятно, Хайми не умеет танцевать. Фарман? — Лейтенант Каталина, — вздохнул седовласый прапорщик, — я бы предпочёл остаться в тишине и поразмышлять над речью генерала Груммана. — Скукота. Подполковник Хьюз? — не унималась Каталина. — Прости, я женат, милая красавица. — Но весь смысл в танцах, аукционе и фантах, — простонала Каталина и взбила рукой чёрные кудри. Наконец, прозвучал горн. Это значило, что все благодарственные речи дам-патронесс из исполнительного комитета тоже завершились. На сцену поднялся полковник Мустанг, и всё его скучающее отделение с любопытством встрепенулось. — Дамы и господа, — несколько красуясь, начал полковник. Хавок нашёл глазами капрала Уорд с разозлённым лицом. Возможно, она уже жалела, что отшила красавчика-босса и не знала, как это исправить. Каталина была права, вечно Жан западал на девчонок, едва оценив декольте и симпатичное личико. Но Эн казалась такой женственной, такой хорошенькой, а первое свидание в городском парке прошло идеально. Конечно, она немного разочаровалась, узнав, что он живёт в казарме и часть лейтенантского жалования отправляет родителям в универсальный магазин Хавоков. Времена для предпринимателей настали тяжёлые, если не заниматься контрабандой и выпивкой — легко пойдёшь ко дну. Вот Жан и помогал родне, чем мог. Он старался быть не только хорошим сыном, но и хорошим парнем. Жан впрягся с переездом новой подружки, покупал приятные мелочи, чтобы порадовать Эн. Где он ошибся? Каталина ткнула его локтем прямо в бок. Хавок чуть не крякнул. Слова полковника Мустанга доносились издалека: — … нужны деньги, чтобы помогать сиротам, военным вдовам и инвалидам, которые могут вернуться к службе, если получат новейший автопротез. И сегодня благотворители превзошли себя, вы все сотворили это чудо, — публика разразилась одобрительным аплодисментами. — Мне выпала честь объявить об открытии танцев… После слова «танцы» все словно сошли с ума: дамы усиленно захлопали, господа засвистели, в сцену выстрелили хлопушки с конфетти и ленты серпантина. Полковник улыбнулся этому неистовству, незаметно убрав свою маленькую бумажку. Он держался в центре всеобщего внимания с такой самоуверенностью и непринуждённостью, о которых Жан Хавок мог только мечтать. Полковник будто никогда не задумывался о впечатлении, которое производит на окружающих, но это никак не вязалось с тем, как долго он репетировал свою речь, работая над каждым словом. Полковник поднял руку, чтобы добиться тишины: — По доброй традиции, в память о храбрых воинах, о ста лиорских стрелках, сложивших свои головы вдали от отчего дома, в жаркой Ривьере много веков назад, мы начинаем наш бал с Лиорской кадрили. Вам известен галантный обычай соперничества офицеров за право повести кадриль, но сегодня мы решили отблагодарить всех щедрых джентльменов, которые выкупили именные приглашения с особой отметкой. Один из счастливчиков откроет бал со своей дамой. Мы с обворожительной мадам Харрикейн выберем победителя путём честной жеребьёвки. Итак, господа, доставайте ваши приглашения, а вы, прекрасные дамы, пожелайте им удачи. По толпе прошёлся возбуждённый гул, все засуетились, разыскивая по карманам приглашения: именных было не больше ста и они стоили кучу денег, уж Хавок-то знал, разорившись на одно из них, чтобы впечатлить Эн Уорд. Он в ужасе посмотрел на Каталину, которая засмеялась и послала воздушный поцелуй. Бреда ободряюще похлопал Жана по плечу, подполковник Хьюз с интересом разглядывал публику через очки, а Фарман перестал притворяться: он просто читал свою книгу, примостившись на скамейке в беседке. На сцену под фанфары выплыла мадам Харрикейн в пышном бальном платье, её тугие локоны до талии пружинили от походки, и Хавок невольно восхитился скрепляющим раствором. Она ослепительно улыбнулась и указала публике на огромный прозрачный вертящийся куб с бумажками на дне. Курсанты водрузили это сооружение на изящный столик, вероятно, принесённой прямиком из роскошного дома Груммана. Мадам Харрикейн несколько раз прокрутила куб и с преувеличенным волнением опустила руку на дно, роясь в бумажках, которые были отрывной частью именных приглашений. Мадам Харрикейн протянула вытащенный жребий полковнику, и он вышел вперёд. Все замерли в ожидании. Оркестр заиграл долгую барабанную дробь. — Итак, дамы и господа, шестнадцатый благотворительный бал Восточного командования откроет знаменитая Лиорская кадриль, а первой парой свою даму поведёт… Барабанная дробь нарастала. — …младший лейтенант Жан Хавок! Каталина оглушительно завизжала и вытолкнула Хавока вперёд. Люди перед ним расступились, пропуская к сцене. Он шёл на ватных ногах, стараясь не упасть и не споткнуться. В ушах гудело, он ничего не слышал, боялся оглянуться и посмотреть на сцену, на полковника, который быстро смял вытащенную бумажку и, кажется, едва не сжёг в полёте счастливый жребий Хавока. Мадам Харрикейн фальшиво улыбалась и хлопала в ладоши. Капрал Уорд хотела направиться к нему, но её опередили. Лейтенант Хоукай протянула ему руку, и Хавок ухватился за неё, словно тонул в ярких пятнах наряженной толпы. Хавок сразу испытал облегчение: если здесь каким-то чудом оказалась лейтенант Хоукай, значит, всё будет хорошо, он не опозорится на глазах у всех этих важных и разодетых господ. — Ты умеешь танцевать кадриль, Хавок? — шёпотом спросила она, когда пары в весёлой суматохе выстраивались перед публикой. — У себя в деревне я танцевал ригонду. — Это очень похоже, только не хлопай в ладоши в конце фигуры. — Я, кажется, крепко влип, Хоукай. Она мягко улыбнулась: — Если хочешь, я поведу. Я часто это делала, когда училась в пансионе. Там были одни девчонки. — Таков будет мой бесславный конец. Спасибо, что всё это время была моим другом, Хоукай. Оркестр грянул узнаваемую и всеми любимую мелодию. Хавок обречённо поклонился своей даме. А потом что-то в его ногах переключилось. Может, он вспомнил мамины уроки на кухне или деревенские танцы в амбаре Неда Элсинга, но Жан почти не путал порядок фигур кадрили: задорные пробежки, змейки и хороводы. Когда он ошибался, Хоукай быстро и умело поправляла его, эти огрехи никто не замечал, хотя они были ведущей парой. Во время последнего тура он даже начал получать удовольствие от танца, смог разглядеть других танцующих: полковник пригласил какую-то статную даму из комитета, Каталина всё же вытащила на паркет подполковника Хьюза, вероятно, потому что заставить танцевать кадриль Бреду или Фармана было невозможно. Когда Каталина в одной из фигур оказалась напротив, Хавок улыбнулся. Она была ужасно симпатичная с весёлыми блестящими глазами, румянцем во всю щёку и большим смеющимся ртом. — А ты неплохо танцуешь, Жан Хавок, — сказала Каталина, кружась вокруг его руки. — Я думала, в вашей паре Лиза будет вести. — Хватит прыгать на моём самолюбии, Ребекка Каталина. Лучше отдави мне сразу обе ноги. Она фыркнула, он выпустил её руку, и пары снова поменялись. Хоукай вернулась несколько задумчивой, после того, как в последнем переходе змейкой её партнёром успел побывать подполковник Хьюз. Жан видел, как подполковник о чём-то спросил, а лейтенант Хоукай не сразу ответила. Музыка стихла, вокруг разразились аплодисменты. Бал был блестяще открыт лучшими офицерами страны. Радостная эйфория почти вытеснила навязчивые мысли о капрале Уорд. Хавок устроился в очередь за напитками и вдруг осознал всю глупость собственных ожиданий. Разве он достаточно знал об Эн Уорд или о любой другой понравившейся ему девушке? Он рассеянно глядел на танцующих, потом смахнул с плеч конфетти и отправился к Хоукай, которая ждала его в компании их общего начальства. — Лейтенант Хоукай, — окликнул он. Полковник обернулся первым и испепелил его взглядом: — Что тебе, Хавок? — Разрешите поговорить с лейтенантом Хоукай наедине, сэр. — Чёрта с два я тебе разрешаю. Иди, потанцуй с Каталиной, лейтенант Хавок. У меня важный разговор с лейтенантом Хоукай. Однако, она повернулась и отошла от полковника, оставив того со стаканом лимонада и со смешавшимся лицом. — Прости за испорченный праздник. Мне скоро придётся уйти, — её волосы мягкими волнами лежали на плечах. Ореховые глаза под рыжеватыми ресницами ярко блестели, как у многих девушек в этот вечер. В самой глубине там скрывалось что-то настоящее, что делало лейтенанта Хоукай взрослее и великодушнее. Раньше ничего подобного он не замечал. Она была по-настоящему добра к нему. — Извини, я не лучшая партнёрша для танцевального вечера, — повторила она, чуть улыбаясь. Хавок замотал головой: — Нет! Это ты меня извини. Я всё неправильно понял. В смысле, мне было неловко, но не потому что ты, — от волнения он окончательно оглупел и не мог передать словами все скачущие мысли. — Я просто… ты как сестрёнка, неправильно было бы думать о поцелуях с тобой и всё такое. Ты такая красивая сегодня, я чуть челюсть не уронил. Но мы так долго были друзьями, я сейчас понял, что ты единственная девчонка, с которой можно поболтать о регулировке оптики или о возвратной пружине, когда заедает затвор. Брови лейтенанта Хоукай взлетели вверх, она изо всех сил сжимала губы, и Хавок думал, что она сердится, но на самом деле она сдерживала смех. — Знаешь, если кто-то тебя обидит в штабе или что скажет в спину, ты сразу ко мне. Я с любым мужиком разберусь. А Бреда его своими мозгами уничтожит. Нам всем нравится работать с тобой, ты всегда прикроешь спину. Ты проверяешь мои рапорты и ни разу не подставила из-за грамматических ошибок. — Жан, — перебила она, кажется, впервые назвав Хавока по имени, — почему ты решил пригласить меня? — Каталина сказала, что ты единственная девушка в восточном штабе, которую никогда не уведёт полковник. И тут лейтенант Хоукай засмеялась. Её глаза стали блестеть ещё ярче. — Жан, в штабе есть, как минимум, ещё одна девушка, которую у тебя никогда не уведёт полковник, и она разбирает затвор быстрее меня. Пойдём, я тебя познакомлю. Они обошли танцующие пары и пёстрые стайки секретарш из канцелярии Груммана. Хавок не сразу понял, что его ведут назад, к читальной беседке Фармана. Прапорщик-архивариус не расставался со своей книгой. Бреда где-то пропадал. Каталина расположилась на диванчике и копалась в своих покупках, рассовывая по бумажным пакетам разные безделушки. — А, это вы. Почему не танцуете, король и королева вечера? — Лейтенант Хавок, — сказала Хоукай смертельно серьёзно, — познакомься с моей подругой, лейтенантом Ребеккой Каталиной. Эта уникальная девушка никогда не согласится пойти на свидание с полковником Мустангом. — Имею полное право, — Каталина удивлённо подняла глаза, отвлекаясь от какой-то блестящей штуки в своей руке. — Не все, знаешь ли, попадают под обаяние сомнительных личностей. — Ребекка, полковник не сомнительная личность, — вздохнула Хоукай. Очевидно, это был давний спор. Глаза Каталины сузились, но она ничего не ответила, потому что сюда направлялся сам полковник Мустанг вместе со своим старым приятелем, подполковником Хьюзом. Помяни дьявола, подумал Хавок. За ними шёл голодный и угрюмый Бреда с одним из сержантов, участвовавших в утреннем рейде на Крофтон-роуд. Несколько бумажных фонарей погасли. Ночная роса стелилась по лужайке, влажная прохлада наползала от реки, невидимой за деревьями парка. Танцы были в самом разгаре, и деревянный помост сотрясался от сотен каблуков и ботинок. — У нас ещё одно убийство, — сказал полковник. — В собственном доме застрелен бывший государственный алхимик Освальд Кролл, известный как алхимик Серебряной воды. — Но братья Элрики, — встревоженно начала Хоукай. — Днём они столкнулись с подозреваемым в Иствуде и не смогли его задержать. В понедельник в Централе будет созван трибунал. На восточных территориях это первое убийство государственного алхимика со времён гражданской войны в Ишваре. У нас есть двое суток до трибунала и прибытия столичных следователей. Мы сами должны задержать убийцу. Все свободны до конца сегодняшнего увольнительного. Потом я не принимаю отговорок. Идём, лейтенант. Он развернулся на каблуках. Подполковник Хьюз торопливо поставил стакан с пуншем и отправился следом за полковником и лейтенантом Хоукай, которые уже успели исчезнуть за вальсирующими парочками. Бреда уселся на диван и задумчиво подпёр рукой подбородок. Рядом со сценой шумно разыгрывали фанты. Хавок тоже купил несколько штук, но хорошее настроение улетучилось. — Ваш герой Ишвара умеет испортить праздник, — Каталина достала откуда-то из-под юбки плоскую фляжку и сделала несколько больших глотков. Потом поморщилась и облокотилась на подушки диванчика. Над их беседкой погасли почти всё синезийские фонарики, жужжали комары, и ночь показалась прохладной и влажной. — Праздник закончен, — объявил Бреда. — Тебе нельзя возвращаться домой, Каталина. Полковник распорядился проводить тебя до безопасного места. — Что? — она подскочила, взметнув облако своих пышных жёлтых юбок из тафты. — Что ты такое говоришь, здоровяк? — Джулия Хенли опознала подозреваемого по фотографии, он приходил несколько раз в дом на Черри-лейн и притворялся водопроводчиком. — Но зачем? — Полковник выясняет. У меня его чековая книжка. Мы снимем тебе и лейтенанту Хоукай номер в гостинице. — Погоди, здоровяк, не так быстро, — в карих глазах Каталины вспыхнуло коварство. Хавок предчувствовал воскресное похмелье, а может быть, что и похуже. — Знаменитая безлимитная чековая книжка государственных алхимиков? — С лимитом, алчная ты женщина. Мы не пойдём по твоим магазинам за шмотками. — Конечно, нет. Мы пойдём транжирить его деньги в весёлый квартал! Меня уже тошнит от кадрилей и вальсов с безалкогольными пуншами. Подъём, мальчики! Фарман, ты на борту? — Если вы подбросите меня на такси, я бы предпочёл… — Зануда! Полковник угощает! Ребекка Каталина была подобна ураганам в степи, от которых маленький Жан прятался в насыпном погребе. В самый жаркий день в году, когда воздух мгновенно остывал в прохладных сумерках, природа сходила с ума, и бешеные вихри, как хоботы, затягивали землю на небо. Хавок ничуть не удивился бы, если подобным образом на свет появилась Ребекка Каталина, и ему это всё больше нравилось.

***

Лиза с сомнением смотрела, как подполковник Хьюз деловито разливает джин по трём разномастным кружкам. Было около полуночи. Из распахнутого окна тянуло предгрозовой свежестью. Жалюзи целиком закрывали оконный проём, трепыхались от поднявшегося ветра и стучали по узкому подоконнику. В квартире полковника Мустанга на кухне почти не было мебели, только непритязательный угол со встроенной газовой плитой и несколькими подвесными шкафами. Лиза знала, что полковник почти никогда не готовит дома, выбирая еду на вынос или сомнительные обеды в кафетерии. Она встала, чтобы заварить чай. — Оставь это, Лиза. Эта бутылка джина преодолела сотни миль и хочет быть распита. — Кому-то из нас надо сохранить трезвость ума, сэр. — Не могла бы ты не называть меня «сэр» на кухне Роя? — Это неофициальный разговор? Хьюз стал серьёзным: — Да. Если бы я хотел поговорить с протоколом, я бы вызвал тебя на допрос в Централ. — В каком качестве, подполковник Хьюз? — В качестве единственной живой родственницы Бертольда Хоукая. Лиза накрыла блюдцем стеклянную банку из-под анчоусов, которую иногда использовала как заварочный чайник. Чаинки медленно оседали на дно и окрашивали кипяток. Полковник Мустанг возник прямо за её спиной и мрачно уставился на своего лучшего друга. Он только что вышел из душа, капли воды стекали с тёмных волос за воротник чистой рубашки, не заправленной в спортивные трикотажные брюки. Мокрые следы его босых ног напоминали о множестве других летних вечеров, после речных купаний и рыбалки. Лиза молча обхватила руками банку и не отпускала, стараясь подавить свои рефлексы. Кожа быстро нагрелась до острой боли и начала прилипать к обжигающему стеклу. — Какого чёрта, Хьюз? Ты сказал, это формальная проверка. — Так и есть, Рой. Мне нужно, чтобы кто-то из вас взглянул на фотографию. А я, пожалуй, промочу горло. — Хьюз поднял кружку с джином, отсалютовав присутствующим. — Приторный пунш у Груммана проделал дырку в моём желудке. Никогда не испытывал подобной изжоги. — Хьюз, почему лейтенанта Хоукай вызовут на допрос? — резко перебил полковник. Лиза подошла к небольшой чугунной мойке. Подушечки обожжённых пальцев покраснели и покалывали, она погрузила их под струю ледяной воды, чувствуя полное онемение. Подполковник Хьюз не торопился. Он встал, словно разминаясь, и выложил на глянцевую поверхность кухонной столешницы несколько пожелтевших страниц, вырванных из каких-то журналов, и фотографию с теснённым волнистым краем. Один из углов снимка был сильно засвечен. Очертания двуглавой горы легко угадывались на заднем плане. В центре кадра дюжина мужчин в одинаковых белых халатах и резиновых фартуках смотрели в объектив. Никто не улыбался, не смеялся, не обнимал товарища, их лица были до крайности серьёзны, а позы напряжены. Как минимум, двоих из них Лиза сразу узнала. Она выключила воду, стряхнула с рук капли, забрала засвеченную фотографию и передала полковнику. — Хьюз, мне не нравится, когда кто-то или что-то угрожает моим подчинённым, — глухо сказал он своему лучшему другу. — Не говори грёбаными загадками… Лиза остановила его взглядом. Она снова взяла в руки старый фотоснимок, где в одном кадре находился Бертольд Хоукай и майор Кимбли: — В чём подозревают моего отца, подполковник Хьюз? Во время кадрили подполковник Хьюз спросил, жила ли лейтенант Хоукай в прошлом на севере. Она никогда не жила, но не смогла бы толком объяснить откуда взялись смутные образы ложной яви из её детских воспоминаний. Лиза помнила величественную двуглавую гору, похожую на рогатый череп какого-то животного. Ребёнком, она разглядывала северные горы на почтовых открытках внутри пыльных коробок отцовского хлама — несколько старых раскрашенных фотоснимков, пока Бертольд Хоукай не побросал всё в костёр на заднем дворе. В последнюю осень своей жизни он был занят, в основном, сжиганием обширных бумажных архивов. — В чём подозревают моего отца? — Это Бертольд Хоукай на фотографии? Твой отец? — Хьюз, начинай задавать вопросы мне, — снова вмешался полковник. Тот развёл руками. Проницательные зелёные глаза старшего следователя заблестели от выпитого. — Моё мастерство, Рой, заключается в правильной адресации неудобных вопросов. Бертольд Хоукай — не подозреваемый, я полагаю, он давно покинул бренный мир? Полковник кивнул. Лиза взяла свою кружку с джином и сделала несколько больших глотков, чтобы обрести необходимое равновесие. Во рту появился привкус хвои, пряных трав и можжевельника. Внутри потеплело. Алкоголь сработал. Второй раз за эти сутки Лизу Хоукай пытались вернуть в отцовский дом с призраками, с кашляющими и шаркающими мертвецами на старой лестнице. — Мастер Хоукай умер восемь лет назад, — сказал полковник. — Одно совпадение — обычно дело случая. Но когда совпадений много, они не случайны, просто наблюдателю неочевидны закономерности. — Хьюз наполнил кружки новой порцией джина. За окном шумел летний ливень, жалюзи плясали на подоконнике, но никто не закрыл окно. — Начну с того, что известно мне. И почему я притащился сюда из-за дела Хорста, а не обнимаю свою прекрасную Грейсию за её прекрасную… — Хьюз, — полковник резко прервал своего друга, глядя на фотографию, — откуда у тебя этот снимок? — Из шкатулки для шитья одной достойнейшей леди, раздобывшей мне пару бутылок наичудеснейшего джина, который ты сейчас пьёшь, Рой. Мир северной глуши невероятно тесен, вы, провинциалы, должны знать об этом, — Хьюз сделал глоток, и Лиза подумала, что подполковник слишком медленно пьянеет. — Вот что важно. В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году упразднили университет Вюрца, который почти век занимался в столице исследованиями фундаментальной алхимии. Ходили слухи, что бессменный проректор и легендарный учёный, Джордж Шталь, состарился и проиграл в кабинетных войнах. Некоторые источники отмечали, что за сто лет университетом так и не было создано ни одной стоящей военной технологии. Легендарные химеры Клауберга спецотрядом резвились на юге, железные когти Фишера внушали ужас на западе, но Шталь ничего не дал своей стране, кроме раздутых бюджетов и счетов за электричество. Университет Вюрца превратили в пять самостоятельных лабораторий. Они функционируют и сейчас, насколько я могу судить. Но Джордж Шталь сразу нашёл независимое финансирование в Сенате, уехал на север, в совсем глухое место, и казалось бы обрёл полную академическую свободу. К Шталю присоединились все его бывшие сабсайзы, к тому времени успевшие стать молодыми и перспективными профессорами: Густав Зонтаг, Бертольд Хоукай, Джейкоб Хорст. Я знаю ещё несколько имён без фамилий: Родди, Оззи и Феликс. Все эти джентльмены со своими учениками запечатлены на фотографии, любезно предоставленной мне Табитой Стивенс. Все они числились в Белтоне государственными алхимиками. — Феликс Вонделер, Освальд Кролл, Густав Зонтаг, Джейкоб Хорст и Родерик Хеллер были государственными алхимиками, — произнёс полковник Мустанг. — Мой учитель — никогда. — Вот и недостающие фамилии! Ужасно удобно, что все алхимики с друг другом знакомы, — Хьюз, улыбаясь, поправил очки. Он явно подтвердил какие-то свои догадки. — Мастер Хоукай никогда не работал на государство. — Его просто не просветили по этой части. Белтон насквозь пропах армией, это можно учуять за мили, Рой. Безусловно, это был секретный военный объект. В горах спрятали испытательный полигон для сверхсильного оружия и нагнали жути на местных. Полковник смотрел прямо перед собой, на его лбу появились несколько горизонтальных складок. А Лиза Хоукай слышала сухой и твёрдый голос своего отца. Его слова снова звенели в ушах послушной дочери: опасная сила, недостижимая мощь, величайшее зло. Сколько бы не прошло лет, старое проклятие неизменно оживало. Киноварь не потускнела со временем, символы не потеряли свою чёткость. Кошмар становился явью. Заплесневевшие стены, мышиный запах старинных книг, скрип дубовых половиц, дребезжание оконных рам с треснувшими стёклами — всё расползалось по самым тёмным углам холостяцкой квартиры полковника Мустанга, где лейтенант Хоукай не привыкла задерживаться надолго. — Я знаю совсем немного о прошлом учителя, — наконец сказал полковник. — Он участвовал в секретной программе, как бывший профессор кафедры термодинамики, но бросил свою лабораторию в Белтоне и сбежал на восток двадцать четыре года назад. Лиза почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Сердце тяжёлым камнем падало вниз. Взвешенный и бесстрастный тон полковника поражал виртуозным спокойствием. Новая партия, неизвестная игра. Как давно он знал и почему не сказал? Для чужих амбиций Лиза Хоукай продолжала остаться слепой пешкой. Полковник долго молчал и не поднимал глаз, уставившись на свои руки. Можжевеловый джин больше не спасал, ей хотелось разбить бутылку о чужую голову. Хьюз выпил ещё и прокашлялся: — В какой программе, Рой? — Проект «Флогистон», код 753, гриф особой секретности, — сказал полковник сиплым от алкоголя голосом. — Они планировали получить чистую энергию из любой материи. Но не смогли завершить исследования, когда учитель сбежал из Белтона. Шталь погиб через год при последнем испытании реактора. Зонтаг занимался контролируемой детонацией. Хорст — нитровзрывателями, но его технологию не удалось внедрить в программы вооружения. Соединения были нестабильны и взрывоопасны. Мастер Хоукай ещё в Белтоне стабилизировал нитровзрыватели адсорбентом, он считал, что это поможет шахтёрам и строителям, но технология осталась у военных. Освальд Кролл безуспешно создавал из ртути легендарный красный эликсир бессмертия. Его исследования оказались небесполезны, токсичность серебряной воды применяли как боевое отравляющее вещество в последней войне с Аэруго. Они испортили водоносные пласты, и целые регионы вынуждены были пить отравленную воду или умирать от жажды. Сейчас проект свернули, потому что вода под землёй не признаёт государственных границ и может оказаться в графине на столе генерала-коменданта Воупа в Саут-Сити. — Феликс Вонделер? — Застрелился три года назад. Жил в городке Атол на западе. Когда я смотрел его дело, там были одни приводы за антисоциальное поведение и курение опия. — Родерик Хеллер? — Хьюз не делал никаких пометок, но Лиза понимала, что он фиксирует каждое слово в своей памяти. — Видел фамилию только на бумаге. Ходили слухи, что Хеллер был одним из учителей Хрустального алхимика, пропавшего после войны в Ишваре. — Зонтаг? — Умер в специальном корпусе для алхимиков тюрьмы Вест-Хэмптона. Два года назад. Хьюз присвистнул. — И ты проверил нашего общего фронтового знакомого? Полковник бросил быстрый и неуверенный взгляд на Лизу. Она заметила, что его кружка с джином пуста. — Кимбли до сих пор в заключении. Я запросил Вест-Хэмптон с самого начала. Есть ещё кое-что, Хьюз. Я видел Зонтага до ареста, когда служил в корпусе по охране правопорядка в Централе. Все замолчали. Лиза выпила ещё. Мысли, перемешанные с северным джином, текли в голове медленно и вязко. Она хорошо понимала Роя Мустанга, именно поэтому боялась однажды его возненавидеть. Но ненависть, как и любовь, была для лейтенанта Хоукай одинаково незаслуженной роскошью. — Ах да, помню, — Хьюз снова обновил кружки плещущейся прозрачной жидкостью. — Тебя же распределили на внутренние уголовные расследования, восьмое отделение капитана Морана. Никогда не понимал, зачем подставляться по пули, юриспруденция… — Я был на задержании Убийцы грешниц, Мучителя с Фокс-Кросс, о котором писали все газеты. Никто не мог поверить, что преступником окажется полковник Рурк, шеф коруса и начальник всех жандармов столицы. Когда мы приехали в его особняк, оказалось, что он всегда действовал с помощником, и этим помощником был Густав Зонтаг. На тот момент Зонтаг уже не был государственным алхимиком, его имя никогда не всплывало в газетах, не указывалось в процессуальных документах — всё изъяли и засекретили. Зонтага не судили, просто посадили в клетку, в специальный корпус тюрьмы Вест-Хэмптона. Рурк был убит при задержании. — А через пару лет туда загремит ещё один талантливый государственный алхимик, ветеран Ишварской войны, майор Кимбли, — угадал Хьюз захмелевшим голосом. Они достаточно опьянели. Косые струи ливня заливали подоконник. Влажная листва шелестела за окном. Где-то гудела фабричная сирена, оповещая о конце ночной смены. Лиза сбросила туфли и, должно быть, в хлам порвала свои дорогие нейлоновые чулки. Она ненавидела любую прозрачную одежду. Ткань должна быть плотной, как синее армейское сукно, оберегающее ядовитую киноварь и тайны огненной погибели мира на её спине. Она презирала себя за давний страх — увидеть ещё раз безумные глаза майора Кимбли, извивающихся в них пурпурных змей. — Кимбли был учеником моего отца? — спокойно спросила она, выпуская всех демонов собственного ада. — Нет! — рявкнул полковник и крепко схватил её за плечо. — Никогда не был. Он держал её, словно она собиралась сбежать, словно лейтенант Хоукай не привыкла быть проводником чужих решений. — Кимбли был сабсайзом Густава Зонтага в Белтоне. Там он познакомился с твоим отцом. Во время Ишварской войны Кимбли быстро понял, что ты связана с Бертольдом Хоукаем, и сразу догадался, как именно Огненный алхимик призывает огонь и почему бегает за девчонкой-снайпером по дюнам, — подал голос Хьюз. Он тоже обнял Лизу, прижимаясь к её плечу с другой стороны. И добавил с абсолютно идиотской улыбкой: — Вы двое слишком давно знакомы, ребята. Полковник сглотнул. Он убрал свою тяжёлую руку с плеча Лизы и слабо возразил: — Я не призываю огонь, Хьюз. Но подполковник Хьюз продолжил, понюхав пустую кружку: — Этот ваш Убийца грешниц, полковник Рурк, был главной военной шишкой в Белтоне. Очередное грёбаное совпадение, да? Ты не думал, что то дело выглядело странно, Рой? Поймали психопата, который убивал девушек, но всякий раз он действовал по разному: то извлекал внутренние органы, как профессиональный хирург, то просто насиловал и кромсал мясницким ножом, некоторые тела просто бросал задушенными на свалке или закапывал в собственном саду, как компост. Действия полковника Рурка объясняли безумием. Но тогда зачем Зонтагу помогать убийце-психопату? — Рурк взял алхимика в заложники? — предположила Лиза. После ливня стало влажно и душно, она избавилась от мундира и перебросила волосы на одну сторону. Полковник заметил это и смял спичечный коробок двумя пальцами. Он не любил быть виноватым и избегал прямого взгляда, чем, конечно, напоминал того самоуверенного мальчишку, который засыпал в отцовской библиотеке и таскал с её кухни горячие булочки. — Зонтаг покинул Белтон вполне добровольно и, надо сказать, с большим скандалом. На северее сложнее затеряться: когда гражданские поняли, что под подозрением в серийных убийствах находится высокопоставленный офицер, и его покрывает государство, начались волнения. Всё вылилось в неповиновение властям и восстание, которое длилось несколько дней. Я думаю, Белтон, как проект, окончательно похоронили из-за слетевшего с катушек Рурка. Там больше не осталось алхимиков и подопытных кроликов. — Что? — полковник спутал все тёмные вихры над своим лбом. — Ты хочешь сказать, Хьюз, у Рурка были жертвы на севере? — Из двух соседних округов в общей сложности пропали одиннадцать местных девушек. Но были и другие — налаженный конвейер безымянных жертв. Армстронг любезно согласилась провести экскурсию. Она наглядно показала, с чем приходится иметь дело после назначения в завидное кресло на вершине Бриггса. Кстати, почему она так быстро о тебе забыла, Рой? Даже не передавала привет. — Что? — Лиза чуть не выплеснула джин из своей кружки. — Ты не знаешь? Это легенда Кингстона. Притча о гордой и юной темноволосой принцессе, вывернутая наизнанку… — Хьюз, заткнись, — предупредил полковник и швырнул в него смятый спичечный коробок. — Если ты продолжишь, я спалю тебя вместе с твоим болтливым языком. Но его лучший друг только сильнее захихикал. Он наклонился к Лизе и горячо зашептал: — Позвони мне как-нибудь, лейтенант Хоукай. Рассказ о гордости и неутолённой страсти займёт не один вечер. Если кратко, темноволосая принцесса была занята на учёбе и отшила устрашающего в своей красоте златовласого дракона. Лиза перевела взгляд на полковника. Он мрачно смотрел перед собой, но у него покраснели уши, хотя, возможно, это случилось из-за распитой на троих бутылки джина. — Если ваш подозреваемый, подполковник Хьюз, связан с Белтоном, зачем ему приезжать сюда? — спросила Лиза. — Вопрос на миллион. И конечно, верх тактичности, что ты не захотела узнать, как Армстронг снижала баллы темноволосой принцессе на выпускном курсе академии. Рой здорово постарался, чтобы залучить наградной клинок, положенный отличникам Кингстона. — Хьюз!.. — взревел полковник, с грохотом вставая. — Ладно, Рой. Помыслы этой девушки чисты, как слеза Элисии, как благословенный северный джин, поэтому научись, наконец, ценить жизнь по достоинству. Повисла тишина, в которой Хьюз тоже встал и попытался найти в кухонном шкафу полковника что-нибудь съестное. Он подмигнул Лизе: — Если Лампспринг не знал, что Бертольд Хоукай мёртв, он искал в городе твоего отца. Но более вероятно, что он искал его наследников, надеясь завладеть архивами или записями. Все алхимики оставляют свои труды следующему поколению. Это нерушимая традиция. Лампспринг втёрся в доверие к Хорсту, стал его учеником и убил своего учителя. Потом настала очередь Кролла. Но мотивы до конца неясны. В Ист-Сити наш мальчик появился явно не из-за любви к сидру и речной рыбалки. Он ищет архивы твоего отца, архивы первой лаборатории Белтона. То, что Рой называет проект «Флогистон». — Подозреваемый слишком юн, чтобы знать о моём отце или его работе, — Лиза не находила связи. — Смотри, — Хьюз взял пустые кружки, смятый спичечный коробок, бутылку джина с отвинченной крышкой, банку с остывшем чаем. И выстроил всё в ряд. — На первый взгляд, кажется, что в этом деле слишком много действующих лиц. Но все они связаны между собой. Любая деталь неслучайна. Открытки с горами Бриггса, которые ты видела — это способ Бертольда и Хорста поддерживать связь. — Но все открытки были пустыми, без обратного адреса, только универсальные марки и столичные штемпели. — Возможно, там был шифр, которые понимали только эти двое. По рассказам свидетелей, Хорст боготворил твоего отца и сделал бы всё, что он прикажет. — Ты хочешь сказать… — включился Рой. — Бертольд Хоукай сбежал на финишной прямой и украл результаты долгой работы, возможно, он хотел знать, как идут дела в лаборатории Белтона, но боялся выдать своё новое местонахождение. Итак, побег ведущего алхимика приводит к катастрофе. Шталь погибает на испытаниях, в Белтоне открываются другие проекты, но исследования становятся всё менее гуманными и всё более секретными: уже не чистая энергия для человечества, о которых мечтали Хоукай и Хорст, а людоедские опыты на женщинах. Зонтаг ни на минуту не забывает о «Флогистоне», он связывается с сумасшедшим маньяком и попадает в Вест-Хэмптон. Дальше об исследованиях узнаёт некий юный гений из Пендлтона, который находит Хорста на севере, набивается к нему в ученики, использует, а потом убивает ненужного свидетеля и спешит в Ист-Сити. На востоке он не сразу нападает на след Бертольда Хоукая, но пытается найти всех алхимиков, которые когда-то работали в Белтоне. Он узнаёт адрес Кролла, который тоже живёт недалеко, в Иствуде. Ограбив и устранив Кролла, он возвращается прямо в твою квартиру. Мой вопрос в том, почему все алхимики готовы завалить мир трупами из-за пары теоретических формул. — Флогистон, — полковник что-то рисовал сгоревшей спичкой на столе, — это не просто исследовательские записи. Это легендарная материя. Что-то вроде философского камня для всей пневматической алхимии. Учитель потратил остаток своей жизни, чтобы опровергнуть само существование флогистона. И ему удалось. — Но ты же используешь огонь в своей алхимии? — Кислород и другие горючие вещества, Хьюз. Ты тоже используешь контролируемое горение, когда дышишь. Учитель проник в самую суть термических реакций. В маленьком деревенском доме, без государственной научной лаборатории и денежной стипендии, он узнал об энергии в масштабах одного атома и в масштабах вселенной. Мастер Хоукай мог бы поджечь всё сущее, если бы захотел. Полковник Мустанг улыбнулся почти грустно. Он соединил последнюю линию на столе, и спиртовое пламя осветило их лица. Он преобразовал джин, разлитый на столе, в яркую световую вспышку. Лиза знала все дурацкие фокусы увлечённого алхимией мальчишки. Он снова испортил кухонный стол. Хьюз только хмыкнул. — Я не понял, Рой. Так это плохо, что флогистон — всего лишь научное заблуждение кучки чудаков с учёными степенями? Полковник долго не отвечал своему другу. Холодное алхимическое пламя погасло, не нагревая глянцевую поверхность. Ночь прошла, и тёмное, почти чернильное небо медленно светлело после промчавшейся летней грозы. — Учитель не изобретал парадоксальную материю огня, Хьюз. Он открыл не флогистон, а дверь в почти безграничный мир термической энергии. Жизнь, движение, материя — всё сущее возможно только благодаря передаче энергии. Мир внутри нашего мира. Он запер открытую дверь на ключ, потому что не захотел столкнуться с последствиями того, что создал. — А ключ отдал своей дочери? — Да. Они оба посмотрели на Лизу, которая сидела прямо и не шевелилась. Она снова была зла. — Проблема в том, что ключ физически не отделим от лейтенанта Хоукай. — Потому что ты на полпути остановился! — громко и отчётливо произнесла она. Каждый дюйм кожи на её спине горел яростным огнём без всяких преобразований материи. Она ненавидела быть бессильным свидетелем, хранить чужое тщеславие, исправлять чужие ошибки, потому что по пути наделала множество своих. — Ты должен был уничтожить массив целиком, как обещал. — Не заставляй меня повторять, — непреклонно сказал полковник, поднимаясь. — Никогда больше Огненная алхимия не будет потворствовать чужому эгоизму, слепоте и жажде власти. В этом твоё право осталось неоспоримо. Я — последний огненный алхимик, и моя жизнь в твоих руках. Хьюз смутился. Он тоже выбрался из-за стола. За окном светало. — Я пока не понимаю, как Бэзил Лампспринг связан с Густавом Зонтагом, — полковник склонился над кухонной мойкой и яростно умылся, — но этот мальчишка с ним связан, Хьюз. Он тоже роет туннели в домах, создает круги преобразования и начиняет всё смертельными ловушками. Он использует женские тела как материал для неравноценных трансмутаций. И определённо, он такой же сумасшедший. — Мне нужно на поезд, Рой. В понедельник утром фюрер ждёт отчёт. У меня есть подозреваемый, который получит экстерриториальный статус. Пока трибуналу будет достаточно имени, которое впишут в ордер. Я не думаю, что есть смысл вызывать на допрос старые привидения. В конце концов, архив Белтона давно утерян. — Хьюз. — Не благодари, лучше вызови мне водителя, ты здесь большая штабная шишка. У меня поезд в три утра, а я опаздываю на вокзал! Сегодня на завтрак меня ждут любимые блинчики от моей драгоценной Грейсии, и солнечная улыбка моей милой Элисии. Почему вместо того, чтобы поторопиться, я болтаю с тобой о каких-то заумных материях? — подполковник Хьюз вдруг схватил Лизу за руку: — Ты видела, какие чудеса творит моя новая фотокамера? Стоит каждого потраченного сента! Плёнка — одна четвёртая дюйма, автоспуск, складной объектив и откидной видоискатель. Вот посмотри, здесь я переборщил с выдержкой, но получилось ещё милее, чем обычно! Смотри, как будто солнечный лучик на носике Элисии! Он помахал перед носом Лизы свежим фотоснимком. Двухлетняя Элисии гордо восседала на детском стульчике, а вокруг выстроилась целая коллекция плюшевых мишек. Девочка через объектив весело и открыто улыбалась своему обожаемому отцу. — Проводи меня до машины, лейтенант Хоукай. Рой слишком пьян. Полковник раздражённо пожал плечами и со стуком поднял жалюзи на окне, впуская серый сумеречный свет раннего прохладного утра. На небе не осталось туч — только высокие перистые облака, порванные ветром, умчавшимся с грозой. — Не волнуйся, Рой, все тайны Кингстона я унесу с собой в могилу. Я хочу пощебетать про другое. Мне нужно выбрать своим девочкам синезийские сувениры, раз уж я оказался недалеко от восточной границы. В Централе все эти штуки на редкость дорогие. Увидимся! Не сожги моего подозреваемого до трибунала. Он взял Лизу под локоть. Пока полковник звонил в восточный штаб, они спустились вниз и ждали машину у неуютного подъезда. Фонари всё ещё заливали масляным жёлтым светом сонную улицу. В центре города было немного деревьев, но недавний ливень всё равно принёс свежесть, шелестящую зелёной листвой. В лужах отражалось небо, такое же графитно-серое, как мокрый асфальт или практичный бетон. — Это спина, да? — спросил Хьюз, нарушив предрассветную тишину. — Откуда вы узнали? — Самая большая поверхность кожи. Прости меня, сначала я подумал о других областях твоего тела, но текст должен оставаться целым, неделимым и читаемым. Мне невероятно жаль, что тебе приходится жить с подобным. — Вы здесь ни при чём, подполковник Хьюз. Обычно я говорю, что мой отец был ценителем татуировок из Сины. Но любой, кто понимает основы алхимии, или задаёт слишком много вопросов, становится опасен. По моей просьбе уничтожено около двадцати процентов массива, но книгу даже без половины страниц всё ещё можно прочесть. Хьюз промолчал, качнувшись на пятках, словно готовился к большому шагу или прыжку. Последний раз в Ишваре она встретила подполковника Хьюза при загрузке санитарной колонны, среди бесконечных рядов носилок со стонущими телами в бинтах, пропитанных резко пахнувшей карболкой. Спина была сильно обожжена, из-за морфия Лиза плохо запомнила детали, но услышала, как Хьюз расспрашивал сержанта Веттерли и доктора Нокса о её ранении. — Думаешь, Рой слишком мягкосердечен для парня, который может обрушить на нас весь огонь небес? Но он никогда не смирится с возможностью тебя потерять. Только не тебя. Не сердись на него за это. Лиза искала глазами машину, посланную полковником, но спящая Гроссвенор-стрит была пустынна и тиха. Небо неумолимо светлело, окрашиваясь в нежные оттенки розового и голубого. — Он безнадёжен во всём, что касается тебя. — Подполковник Хьюз… — Не позволяй ему дальше слепнуть. Он не сможет сделать счастливой целую страну, если сам не верит, что достоин человеческого счастья. Даже гениям не дано вершить судьбы мира в одиночку. Пурпурно-красная линия новой зари пробивалась между рядами покатых крыш. Пахло мокрым бетоном и свежей выпечкой. По улице проехал первый почтовый фургон. Автомобильный гул понемногу нарастал, доносясь с крупных транспортных магистралей. Ниже по улице, вдоль чугунных набережных и ажурных мостов плыли баржи. Город очень медленно просыпался. — Пока, Лиза. Будь здорова. Она ничего не успела ответить. Подполковник Хьюз развернулся и зашагал по тротуару к потрёпанному бьюику из штабного гаража. За рулём сидел помятый старшина Фьюри с всклокоченными после дежурства волосами. Старшина подышал на линзы своих очков и протёр стёкла рукавом кителя. Он поднял голову, торопясь отдать честь, но Хьюз уже начал что-то весело ему рассказывать, закинув свою дорожную сумку в багажник. Он махнул рукой, и лейтенант Хоукай, выпрямившись, отдала честь. Военный бьюик, раскрашенный пятнистым камуфляжным рисунком, скрылся из вида. Она поднялась по лестнице в квартиру полковника Мустанга и несколько минут простояла в размышлениях перед входной дверью. Она не могла потерять его не потому, что он был полковником Мустангом — блестящим стратегом, оригинальным тактиком, самым сильным из государственных алхимиков, прочным фундаментом её надежд и планов по изменению будущего страны. Нет. Он всё ещё оставался тем удивительным мальчиком с книгами, с растрёпанными чёрными волосами, которого она любила целую жизнь и, наверное, будет любить после. Дверь открылась без стука. — Я думал, ты уедешь в гостиницу к лейтенанту Каталине. — В гостинице никого нет. Они взяли вашу чековую книжку и пошли напиваться в один из баров весёлого квартала. — Эй, осторожнее, при обналичивании не предусмотрен верхний лимит! — Искренне соболезную вашим внеплановым финансовым тратам. Он в ужасе вскинул руки, но смотрел на неё с улыбкой. — Нам надо поговорить, полковник. — Всегда к твоим услугам, лейтенант Хоукай. И он пустил её внутрь.