Bon appetit

      Вы обращали внимание на то, как люди ведут себя в метро?       Отстранённо, опустив голову, они погружаются в свои мысли. Они в толпе, они стали её частью. Одним больше, одним меньше. Поэтому-то они перестают держать на лицах маски. Типичные школьные стервочки устало подпирают голову руками, зататуированный пп-шник спускает сладкую ухмылку и нервно прикусывает губу. У всех них есть одна черта, которая меня пугает в наших людях — глаза. Совсем пустые, без боли, радости или какого-то намёка на эмоцию.       Я люблю рассматривать толпу, я же актёр и должен считывать поведение людей, чтобы совершенствовать своё мастерство. Копируя жесты, мне кажется, что я упускаю главное. Не зря ведь кто-то там сказал, что глаза — зеркало души? Поэтому я всегда вывожу людей на зрительный контакт. Они всегда чувствуют, когда на них смотрят. Начинают ёрзать на сиденьях, нервно оглядываться, а потом находят мои глаза своими. И всегда отводят взгляд. Кто-то резко, кто-то как бы невзначай.       А почему? Они боятся того, что их заметили без маски и застали настоящими. Ведь люди так трясутся над своим имиджем, а тут, пусть и посторонний, застал их врасплох.       Но однажды я смог посмотреть в одни зелёные глаза дольше, чем три секунды. Их обладатель — высокий парень в яркой толстовке. Он, как и я, искал чужие глаза. Я невольно улыбнулся, когда он пробрался сквозь толпу ко мне.       -Здорово, я Антон, — прокричал он мне. — Ты первый живой человек в этом метро.       -Привет, я Арс, — весело ответил я. — Добро пожаловать в клуб людей в зомби-мире.       На следующей станции мы вместе покинули душный вагон. Неожиданно разговорившись, мы гуляли ещё пару часов. Как оказалось, он был студентом, который учился из рук вон плохо. Зато был матёрым КВНщиком, то есть дарил людям смех и веру в жизнь. Наверное, я произвёл на него похожее впечатление, ведь я актёр. Мы договорились встретиться снова.       Так, то в театре, то на университетском капустнике, Антон встречал меня своими живыми глазами. Наш смех был самым настоящим топливом для жизни.       А после и наши поцелуи. Сам не помню, как так вышло, но после полугода знакомства я поцеловал, а он ответил. Так мы стали неразлучны. Мы больше не смотрели на тех людей в метро, не искали чужих глаз. Нам не нужны были никакие вещества, чтобы наслаждаться жизнью. В нашей квартире не было ни алкоголя, ни сигарет. На кухне пахло имбирным печеньем и чаем с мятой и чабрецом.       Я был счастлив. Но нельзя забывать, что я актёр. Мы должны были дружным театральным коллективом уехать на три-четыре дня. Пришлось быстро собирать вещи. Работа.       Помню, как целовал его на прощание. Помню, как ехал в поезде, тоскуя о доме. Помню, как волновался перед выходом на сцену. Помню, как Антон меня подбадривал. Помню, как хорошо отыграл спектакль. Помню его фото с другом, который зашёл к университетскому товарищу. Помню зажатую в окольцованных пальцах сигарету.       Мой мир разбился. Когда я приехал, его глаза всё ещё были живыми, но в них проскочило до боли знакомое отчуждение. Теперь на кухне пахло чаем с мятой и сигаретами. Он привык подолгу смотреть в окно. Я боялся смотреть зелёные омуты.       Жизнь продолжалась. Мы всё так же ходили вместе в театр, на футбол, по паркам. Он всё также лучезарно улыбался. Потом пришла сессия. Мой КВНщик завалил её. Поэтому на нашей кухне больше не было места чаю, его место занимал алкоголь.       Антон всё чаще терял связь со мной, он говорил, что это ничего не меняет. Сколько бы я к нему не прижимался, не пытался помочь, он отторгал меня полу ласковым: «Арс, всё порядке, сейчас поработаю доставщиком, ничего, прорвусь». Он ещё имел желание выбраться, но уже потерял слово «мы».       Больше я не видел его настоящим. Когда я ловил его зависающий взгляд, он стал отводить глаза. Я не знал, как спасти самого дорогого мне человека, как не дать застыть на лице новоявленной маске. Наших прогулок стало меньше, а пустых бутылок в квартире — больше.       Он перестал шутить, бросил КВН, а ещё через месяц перестал ходить на мои спектакли. Теперь он не скрывал свой пустой взгляд, вечно устремлённый в телевизор. Он не смог справиться с этим. Всегда честный со мной, он перестал делать вид, что всё хорошо. На любое предложение помощи он рявкал: «Мне ничего не нужно, Арсений, иди уже учи свои реплики». И я обречённо шёл их учить, ведь у меня должны были снова начаться гастроли.       Покидая бледную тень моего Антона, я жутко боялся.       Помню, как посмотрел на него на прощание. Помню, как ехал в поезде, разрываясь от боли за него. Помню, как трепетал перед выходом на сцену. Помню, как Антон дежурно писал мне перед спектаклем. Помню, как хреново отыграл его. Помню его фото с крыши нашего дома. Помню зажатую в окольцованных пальцах сигарету.       Я почти ничего не помню теперь. Ни окровавленного тела на асфальте, ни его зелёных глаз. Я лишь спускаюсь в метро и сажусь в вагон.       Кстати, вы обращали внимание на то, как люди ведут себя в метро?..

***

      -И давно он это повторяет? — спросил новенький психиатр.       -Да как попал сюда, — ответила тому медсестра лечебницы. -Он рассказывает эту историю даже во сне. Повторяя её снова и снова. Кажется, он сошёл с ума, когда его друг спрыгнул с крыши.       -Да уж. Никому такого не пожелаешь, — ответил ей врач. -Но глаза у него действительно страшные.       -Почему? — удивилась девушка.       -Они такие пустые.