Bon appetit

      -Что случилось, Шаст? — я нервно переплёл наши пальцы, между которыми была ледяная решётка.       -Я убил её. Я убил её, Арс, — мертвецким шёпотом, грозящим перейти на крик, сказал заключённый.       Время замерло. Взгляд голубых глаз остекленел. Кровь застыла.       А ведь полгода назад, в октябре 1939 года, я, молодой повеса, неудачливый писатель, приехал в Нью-Йорк, чтобы обрести себя, обрести вдохновение и начать работать. В какой момент все полетело к чертям? Конечно, когда я встретил Антона, Антона Шастуна. Блуждающий взгляд зелёных глаз, холодные руки, усеянные украшениями, отстранённость, граничащая с крайней активностью. Наркотики, реки алкоголя разного качества и сигаретный дым въелись в стены его литературного кружка «Импровиз». Вот я, Попов, стою со своим новоиспечённым товарищем, Сергеем Матвиенко, горячо споря о современном искусстве, как ним своей размеренной, но резкой походкой подошёл восхитительный блондин.       Какой же пустой была наша беседа до его появления! Как много всего я не знал, как готов был поддаться любому новому движению, лишь бы вырваться из пустой трескотни гостиной съёмной квартиры, раз поддался на его речи. Так я думал тогда. И как же сильно я ошибался.       -Привет, Серёжа, как вечер? — они обменялись рукопожатием. — Представишь? -Мой друг, — на этом слове окольцованный едва заметно дёрнул носом, — Антон Шастун. А это мой новый знакомый, прибывший из Лондона, Арсений Попов.       Никогда не забуду это первое впечатление. Уверенный взгляд, холодные пальцы, тяжесть металла на руках. В каждом жесте — высокомерие, в каждом взгляде — презрение. Но, мне тогда показалось, что на меня он взглянул иначе.       После мы долго разговаривали, сцепившись языками. Он тоже искал нечто новое, но там. Где я и не подумал бы его обнаружить. Мы вышли на балкон, долго курили там, упиваясь беседой и отравляющим дурманом. Я, начал понимать его, а он — меня. Это бесспорно нас сблизило. Мы не замолкали ни на секунду, он посвящал меня в свои идеи, которые казались бредом шизофреника, а я — задавал много вопросов. Под конец, мы стали сходиться во мнениях.       Помню, обернулся на гостиную, откуда раздавались вполне газетные и канцеляристские высказывания о мире. Теперь я глядел на всё его глазами. После было тяжело поддерживать связь с Серёжей, моим нынешнем близким другом. Он предупреждал меня. Предупреждал ещё тогда, что связываться с Шастуном губительно и опасно, что он затянет себя в трясину, из которой не выберется, но заберёт меня с собой.       Трудно было вмиг отказаться от морали, розовых очков и пыли, которую нам, юным максималистам, пускали в глаза. Всё моё существо дрожало от неконтролируемого гнева, а Шастун лишь усмехался, вспоминая себя в моём положении. Как я ему сочувствовал, но как восхищался им! Он сам дошёл до этих гениальных идей, в то время как у меня был проводник.       Отбросив принципы и устои, традиции и привычки, я стал писать. В то время я стал больше пить, гулять с вечно всезнающим блондином и мастурбировать. В перерывах мы искали ключ к новой эре искусства, громили библиотеки. Однажды он познакомил меня с Позовым, своим старинным другом и единомышленником. Но тот был женат, поэтому мы проводили большую часть времени вдвоём.       Я всегда буду помнить наше опьянение идеей, а может и друг другом. Антон всегда был спокоен в обществе, но со мной становился чуть более уязвимым, открытым. Когда он поцеловал меня, я уже знал, знал, что люблю. Я был так опьянён эти зеленоглазым прохвостом, гениальным в своём роде, это точно, но прохвостом. Наверное он тоже любил меня, в глубине души, я знал об этом всегда.       Но кто бы мне это объяснил, когда появилась она. Она. Разбившая идиллию, разрушившая всё то, что мы так долго строили. Днём Антон провожал её с зонтом, галантно открывал двери и целовал её нежную ручку, а вечером напивался, бормотал о моралистах-писателях, срывая с меня одежду. На фоне переживаний и регулярного секса, я написал много произведений и очерков разной мерзости. Я слышал запах приторных духов от его шарфа, её смех стучал в моих ушах набатом сутки напролёт, её волосы я находил в нашей с ним постели.       Мы проводили всё меньше времени вместе. Я охладел к его маниакальным идеям, но остыть к его безумным глазам цвета змеиной кожи, не мог. Моя гордость, которую он разбудил нашей первой встречей, гасла, сливаясь как помои. Последней каплей стали его слова:       -Арсен, бро, разве ты не видишь, что для нас обоих это полезно? Ты пишешь новое, дерзкое, настоящее, а я — продвигаюсь в мыслях. Это обоюдоостро, а ты вздумал ревновать! Любви не бывает. Лишь секс ради секса, страсть ради страсти. Все чувства — ложь, навязанная романтиками! Ты же был с этим согласен? Что с тобой происходит? Отбрось лишнее и действуй.       И я в последний раз отбросил всё лишнее. Его и его видение. Я слепо доверился этому человек, его несвязанным идеям бунтаря. Ведь я знал, что он не прав. И он это знал, но не был в состоянии признать это. Не мог отвергнуть свою идею.       Как бы больно мне не было, я не виделся с ним до этого дня. Помирился с Матвиенко, вернулся в литературный клуб, убрал с глаз долой свои напечатанные работы, отстирал свою одежду, уничтожая его запах. Но вот только ночные всхлипывания перестали вырываться у меня изо рта, вот я почувствовал себя свободным — утром пришло сообщение из городской тюрьмы. В нем говорилось, что осуждённый Антон Шастун сегодня отправится за решётку на двадцать лет. Он хотел увидеться со мной. И я не мог не приехать.       -Что случилось, Шаст? — Попов нервно переплёл их пальцы, между которыми была ледяная решётка.       -Я убил её. Я убил её, Арс, — мертвецким шёпотом, грозящим перейти на крик, сказал заключённый.       Время замерло. Взгляд голубых глаз остекленел. Кровь застыла.       И вот сейчас он стоял и плакал. Плакал о том, что не понял того, что любовь и дружба реальны. Рыдал о своей гордости и упёртости, даже сейчас отстаивая свою позицию, но, уже не веря в неё. Груз неисправимости ситуации сломал этого опробовавшего всё человека. Горючие слёзы текли по всегда мертвенно бледным щекам, которые сейчас оживил румянец. Держа в руках его пальцы, я понял, что они дрожат, дрожат впервые со дня нашей встречи.       Он убил её только потому, что осознал реальность своих чувств. Он не хотел признаться себе в нереальности своих идей, понимая, что единственный его сторонник покинул его. И сейчас ему нужна была лишь идеологическая поддержка, но я-то понял всё это задолго до него. Я разорвал наши руки.       -Антон, ты же сам знаешь, что любил её, любил, а может и любишь меня, — начал я, е давая вставить ни слова, — ты убил её из своего эгоизма, тебе придётся с этим жить Прощай.       И я развернулся и ушёл прочь. Шастун что-то кричал мне в след, а я не слушал.       Покинув здание тюрьмы, я лёгким шагом прошёлся по парку. Сердце больше не щемило, а снег начал таять.       Оказавшись дома, я впервые за полгода по-настоящему взялся за работу.