Северная элегия

Балликасл, провинция Ольстер — 1903       — Ликёр «Драмбуи» — лирический тенор всех крепких напитков, — говорил мой воспитатель, мистер Вейлан.       Уверен, что он от роду не брал в рот спиртное. А уж тем более не слушал оперу — кальвинистская церковь, уставов которой он ревностно придерживался, порицала подобного рода удовольствия. Из музыки дозволялись лишь унылые церковные гимны, под аккомпанемент которых и прошло моё детство. Лет до десяти я вообще не подозревал, что на свете есть вальсы, мазурки, джиги. Не говоря уже о пошлых частушках, которые распевали в кабаках. Мой питательный рацион состоял из картошки, моркови, отварной говядины. Никаких пряностей и сладостей. Даже по праздникам. Юмор, за исключением сухой самоиронии, тоже не поощрялся этой верой, — таким образом Вейлан подтрунивал над собственной дремучестью.       Должно быть, любопытно, как я попал под опеку к этому человеку? Я сам долго не мог понять, почему ко мне не приставили нормального французского гувернёра, который бы спал по полдня, лапал горничных и прививал мне жизненно полезные навыки, как, например, быстро оправиться от похмелья или избежать сифилиса — именно по такому плану воспитывалось большинство моих сверстников. Но за какие-то неведомые грехи меня отдали на растерзание этому дотошному старику с мочалистой бородкой и холодыми, сухими руками, которые, несмотря на костлявость, могли довольно больно надрать уши за самые пустяковые проказы.       Перед тем, как его наняли мне в воспитатели, мистер Вейлан двадцать с лишним лет проработал обычным сельским учителем. Говорил грамотно, но на крестьянский манер, — с заметным ирландским акцентом, который уже не вытравить, часто вздыхал, покачивал головой. Он мог доходчиво объяснить азы арифметики, географии и даже физики, но не мог придать своему воспитаннику того светского лоска, которым славятся мужчины нашего круга. Он не мог научить юношу подкручивать усы, размеренно потягивать бренди, плавно размахивать сигарой, передвигать шахматные фигуры по доске, танцевать кадриль и петь звучным баритоном «Боже, храни королеву!»       — В роду́ Гринвудов все служивые, — поведал мне отец. — Ты тоже будешь служить, — Богу, раз армия тебе не светит.       Итак, мне пророчили карьеру пастора. Возможно, уже успели зачислить на богословский факультет какого-нибудь захудалого колледжа. Мне заведомо стало жаль свою будущую паству: мне всегда было куда интереснее читать про еретиков и чернокнижников, чем про святых и миссионеров. Если бы мистер Вейлан узнал, что у меня на уме, — счёл бы бесноватым. Но, разумеется, мой воспитатель ничего не знал об этих предпочтениях.       Пару слов о моей непригодности для военной службы. Я слегка волочил левую ногу. Во всяком случае, мне казалось, что слегка. Она действительно была тоньше и слабее правой. Эта особенность никак не мешала мне передвигаться; я неплохо прыгал через лужи и лазил по деревьям. Правда, я чаще спотыкался и падал, — штаны мои вечно были в грязи, а колени содраны. Когда соседские мальчишки включали меня в свои игры,то обычно поручали должность сторожевого. Я не возражал нести караул, в то время как другие прятались в траншеях и бросали друг в друга гранаты из камней и грязи.       Но оказывается, со стороны всё выглядело намного плачевнее. Несколько раз я слышал краем уха, как кухарка сетовала под нос: «Бедное, увечное дитя». Я не сразу понял, что она говорила про меня.       В этом виновата моя мать. И больше никто. Это она меня таким родила. Надо же было кого-то винить. Ведь не врача же, который принимал роды, — какие претензии могли быть к доктору Ховарду, обычному военному хирургу, который привык орудовать пилой, а не акушерскими щипцами? Волей судьбы он оказался рядом, когда матери вздумалось произвести меня на свет на три недели раньше срока. Чёрт дёрнул её сопровождать отца на смотр, вместо того чтобы донашивать беременность в пригородном доме.       Быть может, её вдохновила история бесстрашной Фанни Дуберли, которая последовала за мужем в Крым и делила с ним походную палатку. Вернувшись в Англию, миссис Дуберли опубликовала свой дневник, возвысив этим себя как эталон офицерской жены.       И моя мать — одна из тех немногих, кто тянулись к этому идеалу. В ту пору ей было девятнадцать лет, и подобные истории впечатляли её.       Как я понял, отец был не в восторге от такого проявления супружеской самоотверженности, — постоянное присутствие брюхатой жены быстро начало стеснять его. Воспитание принуждало его следить за языком и количеством спиртного, он уже не мог позволить себе пошлые шутки в кругу сослуживцев.       В казарме нашлось разбитое пианино, неизвестно какими путями туда попавшее, на котором матушка пыталась музицировать под хмурым взглядом мужа. Во время одного из представлений она почувствовала резкую боль в пояснице. А через сутки на свет появился вялый, синюшный мальчик, с неподвижной левой ногой. Доктор Ховард с присущей ему бесцеремонностью озвучил диагноз: детский паралич.       Думаю, отец испугался. Так испугался, что больше не прикасался к моей матери, хотя доктор уверял его, что Кэтрин ещё молода и вполне способна родить здоровое потомство в будущем. Первая неудача — ещё не повод отчаиваться. Многие женщины и вовсе теряют первенцев а у Кэтрин, хоть и плохонький, но дышит. Увы, отца эти слова не утешили; мёртвого младенца можно оплакать и похоронить, а калека всю жизнь будет мельтешить перед глазами, возбуждать любопытство посторонних, подкармливать всякого рода домыслы, что совсем не к лицу молодому офицеру, уже успевшему зарекомендовать себя в Южной Африке в 1881 году.       Итак, сослав жену с сыном в Балликасл, отец с удвоенным рвением погрузился в карьеру и вскоре получил звание майора. Самозабвенная служба империи не помешалa ему создать побочную семью с трактирщицей в Ливерпуле. А несколько лет спустя ещё одну — с прачкой в Типперери. Вскоре у майора Гринвуда накопилось, как в народной песне, «в каждом порту по жене».       Положив руку на сердце, не скажу, что я злился на этих женщин. Вот если бы отец увлёкся дамой своего круга, тогда мне было бы действительно обидно. Связь с офицерской женой стала бы настоящим скандалом, настоящим предательством. А учитывая, что ожительницы отца вышли из народа и не претендовали ни на что, кроме изредка подброшенного шиллинга, то, что он творил на стороне, не принималось во внимание — его внебрачные дети не составляли мне конкуренцию.       Разумеется, вcе большие праздники он проводил с нами. Этого требовали приличия. Как-никак — законная семья. Несколько раз в год отец приезжал в Балликасл устраивал приёмы для своих сослуживцев. Матушка выглядела если не ослепительно, то вполне достойно в нарядах, заказанных из Лондона. Новая мода выигрышно подчёркивала её фигуру, не испорченную повторными родами. Разве что, она больше не прикасалась к пианино, как бы настойчиво гости не просили её сыграть, — расстроенный инструмент так и стоял без употребления.       Чем же занималась Кэтрин Гринвуд в отсутствие мужа? Если вам не лень, посмотрите на карту графства Антрим, где увидите маленький наш приморский городишко. Это самая северная точка Ольстера. Севернее не бывает. Из достопримечательностей: песчаный пляж, живописная гавань, развалины монастыря Бонамарги. Самое яркое здешнее событие — ежегодная ярмарка Ламмас. Теперь вы имеете представление о том, в какой глухомани я вырос и чего нам с матерью стоило не сойти с ума от тоски. Представьте, что целый день смотрите на одни и те же скалы, вдыхаете всё тот же запах соли и водорослей...       Перечитав море христианской литературы и не найдя в ней утешения, матушка обратилась к оккультизму. Вы, наверняка, слыхали про герметический орден «Золотой зари». В этом мистическом болоте погрязло немало скучающих англичан. Матушка окружила себя новыми друзьями, которые называли себя масонами и алхимиками. Наша гостиная стала местом для сеансов с магическими ритуалами. В домашней библиотеке появились странные манускрипты про астральные путешествия.       Всё это приводило мистера Вейлана в ужас: прелюбодей да чернокнижница! Он не предвидел такого исхода, когда нанимался на работу, ведь тогда мы были обычной военной семьёй. И во что эта семья превратилась? В то же время, у него хватало здравомыслия и выдержки не кусать кормившую его руку, — мои родители слишком щедро платили, чтобы открыто осуждать их пристрастия. В столь почтенном возрасте трудно найти работу, а возвращаться в сельскую школу у него желания не было.       — Молись за свою маменьку, — бубнил мне в ухо воспитатель.       И я молился. Правда, быть может, без должного энтузиазма.       Каждое воскресенье мистер Вейлан добросовестно запрягал бричку и вёз меня в свою церквушку на берегу, в которой умещалось не больше тридцати человек. Кальвинистов в Балликасле было мало, ещё меньше чем католиков. В основном здесь были англиканцы, пресвитерианцы и методисты.       Пастор не мог не видеть моё кислое выражение лица во время службы. Он прекрасно слышал, как я ёрзал на скамье, и как мистер Вейлан хрустел суставами, сжимая мою руку выше локтя. В светлом, пустом помещении каждое движение на виду, слышался каждый шорох, каждый зевок. На выходе пастор бросал на меня полный сочувствия взгляд, — его уже посвятили в планы на моё будущее.       Родители собирались отправить меня не куда-нибудь, а в Эдинбургский университет. Дело было в 1903 году. Kоролева скончалась двумя годами ранее, а её преемник, Эдуард, повеса и сластолюбец, не внушал доверия. Сама Виктория при жизни считала старшего сына разболтанным и ненадёжным, с дрожью представляя день когда тот сядет на трон. Но пока новый монарх лишь частично оправдал опасения матери: он проявил неплохие таланты дипломата, катаясь по Европе, навещая дальних родственников. Однако, его увлечение актрисами да поборницами социального прогресса нагоняли недоумение и тревогу, — от такого человека можно ждать чего угодно. Например он вполне мог вернуть Ирландию ирландцам, которые уже семьсот лет не управляли своим островом.       Несомненно, империя как никогда нуждалась в духовниках. А мне в свои семнадцать лет как никогда хотелось сбежать на другой континент.       В тот год пасха проходила не совсем традиционно: отец как всегда приехал в Балликасл, но званый ужин на этот раз не устроил. Выглядел он довольно рассеянно. Причиной тому была неприятность в одной из побочных семей: умерла от кори пятилетняя дочь. И мысли его были заняты выбором надгробной плитки. Он никак не мог определиться: гранит или мрамор.       Я решил воспользоваться его смятением, чтобы выпросить вольную грамоту. На утро после его прибытия я отправился к нему в кабинет. B глаза бросился уже наполовину пустой графин с бренди. Зато пепельница наполнена до краёв. Значит, он всю ночь занимался тем, что «коптил себе лёгкие и травил печень», как выразился бы мистер Вейлан.       Характерное шарканье моей больной ноги вывело его из оцепенения.       — Майор Гринвуд, сэр, — начал я, — не откажите в аудиенции.       — Что тебе?       За что я всегда был благодарен отцу, так это за его бесцеремонность. С ним не нужно было расшаркиваться, — мне даже не пришло в голову выразить соболезнования по поводу его недавней утраты. Я сразу перешёл к делу:       — Сэр, я не хочу ехать в Эдинбург.       — Почему?       — У меня на это несколько веских причин. Во-первых, это Шотландия, а значит, там полно шотландцев. А их акцент ох, как заразителен! Липнет к нёбу, точно медовый пирог. Вы же не хотите, чтобы я начал изъясняться как Роберт Бернс?       — Глупости. В университете все говорят по-человечески, даже те, что изучают народную поэзию. Ещё скажи, что в Бога не веришь?       — Как же? Верю, сэр. И боюсь его. Только служить ему не могу. Это будет настоящей катастрофой. Я опозорю всю семью.       — Наша семья пережила много катастроф и, как видишь, до сих пор держится. От позора ещё никто не умер. И вообще, кто тебе это внушил?       — Я сам пришёл к этому выводу. Как-никак, я ваш сын и, стало быть, унаследовал ваш темперамент, ваш... аппетит. Боюсь, мне не будет хватать одной женщины. Я вполне могу пойти по вашим стопам. То, что сходит с рук военному, не сойдёт с рук пастору.       — Ах, вот в чём дело, — он говорил устало, раздражённо, но искренне — по-мужски. В то утро у него не было сил внедрять семейную иерархию. Перед майором стоял дохлый и далёкий семнадцатилетний сын, которого уже поздно перевоспитывать. — Я не хочу рушить твои иллюзии, но для того, чтобы пойти по моим следам, как ты выразился, тебе придётся задействовать фантазию и придумать какую-нибудь правдоподобную историю. B какой кровавой битве ты повредил ногу? У тебя есть готовый ответ? Женщины падки на подобного рода небылицы. Не в обиду тебе будет сказано.       Я знал, что не в обиду. У отца не было причин ранить меня намеренно. Врождённые недостатки не будоражат женские сердца так, как боевые увечья.       — Я не хочу лгать, сэр. Вот почему я хочу стать журналистом, военным корреспондентом. Буду описывать чужие подвиги, раз мне не суждено совершать своих.       Воспалённые веки отца дрогнули и слегка приподнялись. Он в первый раз за весь разговор взглянул на меня.       — Неплохая затея. Почему она мне раньше в голову не пришла? Беда в том, что сейчас нет войны.       — Но она будет, непременно будет! Не сейчас, но лет через десять. C Германией.       Отец поперхнулся бренди.       — Кто тебе сказал такую нелепицу?       — Элиза Дарвелл.       — Новая приятельница твоей матери?       — Та самая. Они вместе вызывали дух лорда Раглана... ну, который умер от разбитого сердца, потеряв лёгкую конницу в Крыму.       — Я знаю, кто такой Раглан! Его портрет висел над моей походной койкой. Эти чертовки уже добрались и до него? Сколько абсента они выпили перед сеансом? Не слушай эту чушь, Питер.       — Это не чушь. Это пророчество. По Европе пробежит пожар. Он захватит весь континент.       Отец вышел из-за стола и положил мне руки на плечи.       — Запомни, — сказал он, дыхнув мне в лицо перегаром, — кайзер — наш друг. Если и ждать от кого подвоха, то уже никак не от Германии. А нашего нового короля недаром зовут Эдуардом-Миротворцем — Европа крепко связана альянсами.       — Вот именно! Эти самые альянсы и приведут к беде! Самые страшные недруги — бывшие союзники. Раглан детальное описал всю военную технику. Из траншей будет струиться газ. Это будет сущий ад на земле. Должен же кто-то увековечить этот кошмар с фотоаппаратом и пером. Если всё будет так, как предсказал Раглан, я хочу быть свидетелем.       Меня на мгновение окрылила мысль о том, что мы с майором Гринвудом беседовали на равных. Увы, это мгновение не продлилось долго.       — Я уверен лишь в одном: тебе нельзя оставаться в доме со своей сумасшедшей матерью. Что теперь с тобой делать? Куда тебя отправить? В Эдинбург не хочешь... Там шотландцы.       — В Белфаст. В королевский университет.       Отец убрал руки с моих плеч.       — Так мне даже выгоднее, — бормотал он, перебирая бумаги. — Придётся потянуть кое-какие ниточки в приёмной комиссии. Всё-таки, предпочтение отдаётся мальчикам, которые учились в пансионах. Не беда. А уж как Арчи будет доволен!       Так отец называл моего учителя, полное имя которого — Арчибальд.       — А причём тут мистер Вейлан?       — Не секрет, что в любом случае мы собирались отпустить его на заслуженный отдых. Он уже сделал для тебя всё, что мог. Больше его услуги не нужны. Он собирался в Белфаст осенью. Там у него сестра работает приходящей экономкой, обслуживает пару семей банкиров и адвокатов. Прыткая старушка. Среди ирландок попадаются такие, что крутятся до семидесяти лет. Не верь тем, кто утверждает, что у нас рабочий класс притесняют, сын мой. Всё это клевета со стороны левых. Я видел, какие квартиры снимают зажиточные сапожники. Те, что готовы отодвинуть бутылку подальше, живут очень неплохо.       С этим словами он в очередной раз наполнил рюмку.       — Тебе полезно будет посетить судоремонтные доки, — продолжал он, прерывая свою речь глотками бренди. — Белфаст — сущий рай для ремесленников. Всеми этими благами они обязаны покойной королеве. Это она принесла индустрию в Ольстер. Без неё Белфаст по сей день был бы большой рыбацкой деревней.       — Не сомневаюсь.       — У Арчи будет где поселиться. А как отрадно ему будет от мысли, что ты рядом. Он к тебе привязан. Свою жену он ещё в юности похоронил. Она не успела ему детей родить. Разве он тебе не рассказывал свою историю?       — Нет.       — А мне она известна. Арчи был чуть старше тебя, когда овдовел. Так и погряз в трауре, однолюб чёртов. Не понимаю я таких. Ох уж эти кальвинисты с со своим умерщвлением плоти. Bсю жизнь он положил на тебя, бездельникa. Видишь, как удачно всё складывается? Будет кому за тобой присмотреть в чужом городе.       Эти слова отнюдь не грели мне душу. Неужели мне никогда не вырваться из под надзора этого старика? Я так надеялся оставить детство в Балликасле.       — Я передумал, — сказал я. — Поеду в Эдинбург. Ещё не поздно.       — Нет уж. Поедешь в Белфаст. Уж больно по душе мне эта затея. Увидишь, какой прощальный подарок я приготовил твоему воспитателю.       — Подарок?       — Надеюсь, ты не думал, что я обижу Арчи? Я не из тех хозяев, которые холодно рассчитываются деньгами. Колени у него старые, больные. Он теперь сможет легко передвигаться по городу и навещать тебя в любое время. Идём.       Опустошив графин, отец вывел меня из кабинета. Мы пересекли двор и подошли к каретному сараю. Внутри красовался автомобиль марки «Морс». Казалось, этот шедевр французской инженерики излучал свет.       — Ничего себе тарантас? — спросил отец.       — Боюсь, мистер Вейлан его не оценит, — ответил я честно.       — Как это, не оценит? Пусть только попробует. Французский гонщик Aнри Фурнье прокатил на нём от Парижа до Вены.       — Но мистер Вейлан — не гонщик. Для него запрячь бричку — настоящий подвиг.       — А тут ничего не надо запрягать. Надо только разобраться с рычагами, цилиндрами и клапанами. Сущие пустяки! Арчи знает механику.       — А я знаю мистера Вейлана. Не думаю, что он примет этот подарок. Он строгих нравов. К роскоши не привык.       — Тем хуже для него, — сдался отец. — Кстати, пока не забыл. Для тебя у меня тоже есть подарок. Только что вспомнил, что пропустил твой день рождения.       «Не в первый раз,» — хотел было я сказать, но сдержался.       — Надеюсь, ваш подарок без колёс.       Отец порылся в кармане и достал старые часы.       — Вот. Твой прадед заказал их у мастера в Лондоне. Они не подвели ни одного Гринвуда. Теперь они твои. Пригодятся в Белфасте.       Чеканная крышка ещё тёплая и чуть скользкая на ощупь.       — У меня нет слов, сэр.       — Прибереги слова для будущих статей, мальчик мой. И запомни: пунктуальность — исконно англо-саксонская добродетель. Она отличает нас от коренного населения. Вот почему наш народ здесь продержался семьсот лет.