Глава 2. Длинное лето 1903
29 августа 2020 г., 23:56
В тот же день мне удалось под нелепым предлогом заманить учителя в каретный сарай. Я выразил желание съездить в церковь, хотя до пасхи оставалось несколько дней, — надо же отмолить душу маленькой покойницы, которая, как-никак, приходилась мне единокровной сестрой. Смущённый нехарактерным мне религиозным порывом, мистер Вейлан неохотно поплёлся за мной через двор, словно предчувствуя неладное. Тут из-за угла появился отец, вручив ошарашенному старику папку с документами и инструкцией.
Какое-то время мистер Вейлан топтался на месте, пряча лицо да отмахиваясь, будто перед его носом вились пчёлы, и бормотал: «Негоже, негоже, майор... Совестно мне». Будь он католиком, стал бы открещиваться, но кальвинист мог позволить себе лишь скрежетать зубами и сжимать кулаки.
Отец наблюдал за этим представлением, вальяжно потягивая сигару; эта сцена самоунижения не могла не забавлять его.
Наконец, со вздохом, который мог бы всколыхнуть гору Слив-Донард, учитель смирился, приняв подарок как некое проявление барской воли.
— Пусть будет по-вашему, сэр. А всё равно, совестно мне. Зря вы так. Лучше бы эти деньги на какое благое дело пустить, чем старика баловать. Тут в соседней деревне монашки устроили приют для сирот. Им бы обувь на зиму ...
— Одно другому не мешает. У твоего воспитанника куча старой одежды и обуви. Одних твидовых костюмов дюжина. Отвезёшь его обноски в приют. Этот автомобиль создан для тебя, Арчи. У тебя целое лето для того, чтобы освоить вождение. Я куплю тебе особый плащ для приморских прогулок. Будешь выглядеть не хуже короля Эдуарда.
Сравнение с монархом добило старика. Он сжал седую голову костлявыми руками и застонал.
— Зачем… зачем вы так?
— За твою верную службу, Арчи. Не всякий выдержит такого балбеса, как Питер. Да и вся семейка с причудами. Ты все эти годы молчал. Догадываюсь, чего тебе это стоило.
Я понял, что настал момент откровения, когда мистер Вейлан взглянул в глаза своему покровителю.
— Вы всегда были добры ко мне, майор Гринвуд. Я молюсь за всю вашу семью. Не могу кривить душой: мне тревожно. Я боюсь…
Старик запнулся, пару раз облизал тонкие губы.
— Ну, договаривай, — подтолкнул его отец. — Мне же любопытно. Чего ты боишься, Арчи? Что я попаду в ад? Не бойся. После того, что я повидал в Южной Африке, мне ад не страшен.
С этими словами отец швырнул окурок от сигары в грязь и вернулся в дом.
В очередной раз вздохнув, мистер Вейлан обошёл автомобиль, погладил рессоры и, наконец, взгромоздился на обтянутое кожей водительское сидение.
— Двухцилиндровый двигатель, — бормотал он, разглядывая картинки в буклете, — боковые цилиндры, система зажигания, трансмиссия... Тебе это что-нибудь говорит? Карбюратор, охладитель, выхлопная труба — я скорей освою китайскую грамоту. Только французам такое взбредёт в голову. Надо же додуматься: взять добротную повозку да испортить её мотором. Это всё равно, что плеснуть ликёра «Драмбуи» в чай. А ты ещё хотел себе парижского гувернёра.
«До сих пор о нём мечтаю», — чуть было не спустил с языка я, но вслух ответил:
— Ничего подобногo. Променять вас на какого-то месье? Ни за что в жизни. Что бы я делал без ваших нотаций?
— А что я буду делать без тебя, мальчик мой?
— Уверен, вы найдёте себе новое место. Отец написал вам отменную характеристику.
— Не представляю себе другого ученика.
— Уверен, в Белфасте много ушей, которые нужно надрать.
Учитель почувствовал упрёк в моих словах.
— Это всё, что ты будешь помнить? — спросил он, устремив на меня взгляд водянистых глаз. — Знаю, ты так не считаешь, но я тебя ещё очень мало наказывал. Посмотрел бы ты, что творится в католических пансионах: там секут розгами, до крови. Не веришь? Хочешь, свожу тебя в тот самый приют для сирот? Пусть один из них задерёт рубашку да покажет тебе спину. Дикари они, эти католики. Половина их церковных обычаев — прямиком из язычества. А ещё хотят себе земли вернуть. Ещё язык свой тарабарский пытаются возродить — его уже в университетах преподают.
Я знал, что тема ирландского национализма болезненна для мистера Вейлана. Этот человек старался не держать зла на других, но, видно, какой-то патриот некогда перебежал ему дорогу. Учитель забывал, или вовсе старался не думать, что его собственная фамилия англизирована с гэльского и означала «волк». Это мне рассказала Эльза Дарвелл, которая сама попала в водоворот кельтского возрождения.
— Всё-таки надо сходить в церковь, помолиться за душу маленькой покойницы, — сказал я, спасая учителя от разговора, который он сам завёл. — Это был не просто предлог вытащить вас из дома. Отец переживает, хотя виду не подаёт. Сопроводите меня?
День выдался погожим, и мы добрались до приморской церкви пешком. «Ну и картина: калека и старик, — думал я, глядя на наши колышущиеся тени на песке. — Хорошо, что нас никто не видит».
На мгновение показалось, что я увидел третью тень — тень тонконогой пигалицы с косичками. Будто дух внебрачной дочери майора присоединился к нам. Насколько я знал, она была крещена католичкой, а мы шли отмаливать её в кальвинистскую церковь — абсурд! Такое бывает только в Ольстере.
Слишком долго засиделся я в Балликасле...
***
Я провёл лето 1903 года в молитве и благотворительности. Надо же было усыпить бдительность старика, убедить его в своей набожности и милосердии, чтобы ему не вздумалось шпионить за мной в Белфасте. Поэтому первым делом я добросовестно собрал свои парадные костюмы и отвёз в приют для сирот в соседней деревне. Монахини приняли меня сдержано, можно даже сказать, холодно. К детям не пустили, хотя я предлагал поиграть с ними. Всё же удалось увидеть краем глаза щупленького мальчонку лет семи: на бледных голенях красные полосы, точно свежие следы от розги. Значит, мистер Вейлан не преувеличивал — сиротам на самом деле влетало от попечительниц. В загоне рядом со спальным корпусом топтались куры, но у меня возникло предчувствие, что мясо и яйца не попадали на столы к детям. По дороге домой меня начало мутить, и причиной этому не было вождение моего учителя. Старик довольно быстро освоился за рулём и водил дарёный автомобиль неохотно и осторожно. — Ишь, какой впечатлительный, — бурчал мистер Вейлан. — Не видал поротых детей. Что я говорил тебе? Самые диковинные пытки были придуманы католиками. Мы проходили с тобой испанскую инквизицию? Но я не думал о сиротах в эту минуту. Меня охватило непривычное чувство тревоги; вспотели ладони, участилось сердцебиение, слабую ногу неприятно покалывало. Эти ощущения достигли пика, когда я увидел курящих солдат на крыльце дома. Не успел мистер Вейлан заглушить мотор, как я спрыгнул с сидения и бросился в комнату матери. Кэтрин сидела у трюмо и перебирала драгоценности в шкатулке. — Твой отец в военном госпитале, — сообщила она, прикладывая жемчужные серьги к ушам. — Hе думаю, что поеду к нему. — Что с ним? — Выпал за борт корабля по дороге в Дувр — соскользнул с палубы в темноте. Наглотался солёной воды, сильно переохладился. Чудом выловили. Мне с трудом верилось, что человек, который доплыл до Южной Африки и обратно, мог по неосторожности оказаться за бортом. — Вы мне чего-то не договариваете. Кэтрин Гринвуд вздёрнула русую бровь; мы встретились взглядами в зеркале. — А что тебе объяснять? Ты уже большой. Сам всё понимешь. — Я ничего не понимаю. — Возможно, твой отец просто устал. — От чего? — От военной жизни. От неё вполне можно устать. — Что вы хотите сказать? Это не было несчастным случаем? — Вся его карьера — огромный несчастный случай. За несколько дней до проишествия он выплатил мелкие долги — не хотел оставлять после себя денежную неразбериху. Он всё продумал. Bышел на палубу тогда, когда было меньше всего свидетелей. — Это всё из-за меня, — пробормотал я, сползая по стенке. — Так ведь? Это я во всём виноват. Разочаровал майора. — Не городи чушь. Мы тут ни при чём. Виной всему эта алчная стерва. Я не сразу понял, о ком матушка говорила. Сначала показалось, что она имела в виду одну из сожительниц отца. — Вдова Доннелли не алчная, — попытался я защитить убогую трактирщицу. — Она никогда лишнего не попросит. И мраморная плитка для могилы её дочери — затея майора. Он сам предложил такие почести. Кэтрин презрительно хмыкнула. — Мне нет дела до этой конопатой дуры в Ливерпуле. Я говорю про тварь, которая угнетала Англию шестьдесят с лишним лет. Не тревожься, сын мой. Империя, которую она построила на чужих трупах, рухнет как карточный домик. Остров вернут ирландцам, а англичане будут гнить в траншеях. Теперь до меня дошло: она говорила про покойную королеву. — Сударыня... Вы так не думаете. Если бы майор вас сейчас услышал... — Он бы со мной согласился. Гордость не позволяет ему сказать это вслух, но мы понимаем друг друга. И он не хочет, чтобы я к нему ехала. Моё появление его только разозлит. Его сослуживцы пытались убедить меня в обратном, но я угадываю желания Эндрю на расстоянии. Я знаю, какие кошмары мучают его по ночам уже двадцать с лишним лет. То, что он видел в Южной Африке — ничто по сравнению с тем, что грядёт. Влажная ладонь накрыла мне лицо, пресекая дыхание. Я услышал, как тафтовая юбка Кэтрин прошуршала рядом. Комната наполнилась странным гулом и погрузилась во мрак.***
Когда я пришёл в себя, был уже вечер. Из гостиной раздавался смех и стук бильярдных шаров. Пошатываясь, испытывая ломоту во всём теле, я спустился на первый этаж. Матушка и Элиза Дарвелл раскладывали пасьянс, в то время как два подвыпивших офицера невпопад катали шары. — Выпей воды, — сказала Кэтрин, заметив моё присутствие. — Ты перегрелся на солнце. В следующий раз, когда поедешь кататься с Арчи, надень белый пиджак и соломенную шляпу. Почему-то её слова меня взбесили. Она говорила про меня так, будто я — кисейная барышня. — Сударыня, — сказал я через силу. — Как вы можете? Как вы смеете? Мой отец... — Твой отец приедет через неделю, — беспечно прощебетала Кэтрин. — Ему дали отпуск на целый месяц. Он хочет проводить тебя в университет. — Присоединяйся к нам, малыш, — растягивая гласные, позвал меня один из гостей. — Забавно с тобой познакомиться. Эндрю почти не говорит о тебе.
