Северная элегия

      Моего брата назвали Эваном, в честь покойного капитана. Родился он на три недели раньше срока, весом пять с половиной фунтов. Его тонкие, сморщенные конечности шевелились исправно. Если бы рядом находился врач, ему бы не к чему было придраться.       Я глянул на мальчишку краем глаза и даже протянул руку, чтобы дотронуться до мохнатого затылка. На этом родственные нежности закончились. Подержать его мне не предлагали, да я и не вызывался. Поглощённые созерцанием красного паучка, родители даже не заметили, как я покинул дом.       В Белфасте меня ждала родная съёмная конура, которую никто не успел занять за время моего отсутствия. Валяясь на матрасе, я изучал трещины на потолке и вдыхал запах плесени. К тому времени самоубийство Робби и арест Алана забыли, или делали вид, что забыли. Когда я вернулся на лекции, одноклассники не косились на меня и не задавали вопросов.       Журналистикой я больше не занимался. Можно сказать, открестился от этой профессии. Получив диплом в 1907 году, я устроился младшим редактором в небольшое литературное издательство. По десять часов в сутки, а то и больше, я колдовал над рукописями детективных романов, вялых перепевов Шерлока Холмса. Зарплаты хватало на съём комнаты на окраине города и булку с джемом. Mного ли надо холостяку, которому двадцать с небольшим?       Недолго длилась моя свобода. В 1908 году я женился в первый раз, на Каролине Свенсон. Вас это удивляет? Мы случайно столкнулись в аптеке — одновременно потянулись за последней бутылкой аспирина.       С присущим ей бесстыдством, конопатая чертовка поведала о своей семейной жизни. После того, как Алана арестовали за содействие с диверсантом, их мать решила, что ей уже было нечего терять и подала на развод. Обоим супругам надоело поддерживать фасад приличия, но именно Аннабель сделала первый шаг. Она открыто выражала признательность сыну за то, что тот помог ей сбросить оковы приличия. Полковник Свенсон ушёл в отставку и затерялся в торфяных болотах Йоркшира, из которых вышли его предки. От него уже два года не было новостей. Впрочем, по нему никто не тосковал. Tекстильная фабрика процеветала как никогда. Каролина помогала матери тем, что набирала персонал и вела бухгалтерию. К её превеликой радости, к ним вселилась бывшая гувернантка, Мадлен Гарпер с дочкой Лиззи. Теперь женское царство было в полном составе.       — Мы только и делаем, что читаем Макиавелли, — сказала Каролина. — Какая прелесть! Брат в тюрьме, а родители в разводе. Как видишь, я самая завидная невеста в Белфасте. А за тобой должок, Питер Гринвуд. Ты меня до сих пор не поцеловал.       Как я мог ей отказать? Кто я был такой, в конце концов, чтобы чваниться? Девчонка узнала меня, заговорила со мной, увела за шкаф, набитый склянками, и выпятила бледно-розовые губы. Я решил, что никакой трагедии не случится, если я удовлетворю детский каприз.       Разумеется, в тот день бутылка аспирина досталась ей.       Через две недели мы махнули в Лондон на летние олимпийские игры. Распив бутылку скотча на двоих, закусив булкой с корицей, мы носились по стадиону Уайт-Сити. Я до последнего считал, что это баловство и шутки. Когда мы укрылись в церквушке от дождя, Каролина перестала хохотать и взглянула не меня серьёзно.       — Ты вообще собираешься на мне жениться? Совесть есть у тебя?       — Вроде есть, — ответил я осипшим от смеха голосом. — Она намекает, что я не должен портить тебе жизнь.       — Если не ты, кто-нибудь другой испортит. Рано или поздно это случится.       — И эта честь выпала мне?       — А почему бы нет? Только не говори, что всё ещё сохнешь по сиротке Прайс. Не стоит. Все женщины Ольстера примерно на одно лицо. Чем я хуже?       Её слова меня отрезвили и частично утешили. Действительно, чем виски «Бушмиллс» отличается от «Джеймсон»? Если есть цель напиться, любая марка сойдёт. Я не был холостяком по призванию и понимал, что рано или поздно придётся жениться. Так почему бы не на Каролине?       Мы вернулись в Белфаст, окольцованные, и тут же разбежались. Я вернулся в издательство, а Каролина — на фабрику к матери. Несколько раз в неделю она ночевала у меня. Мой брак чем-то напоминал мне родительский. Майор и Кэтрин тоже подолгу не виделись. Разве что, я хранил своей жене верность, и полагал, что она делала то же самое. Сомневаться в ней у меня не было причин. В самом деле, если все мужчины одинаковые, какой смысл их менять?       Через год после свадьбы Каролина умерла, производя на свет рыжеволосую дочь. Нет, она не мучалась. Беременность, о которой я узнал лишь на шестом месяце, никак не мешала ей работать на фабрике. Расстегнув нижние пуговицы блузки, Каролина бегала по цехам, следила за производством, ругалась с поставщиками. Ребёнок рванул на свет посреди деловой встречи. Ткачихи живо отвели её во флигель, служивший общежитием, и послали за мной.       Когда я примчался на фабрику, работницы шмыгали носами и передавали из рук в руки свёрток, из которого торчал клок рыжих волос. Каролина лежала на топчане под простынёй, лицом к стенке. Я потянулся к ней, чтовы встряхнуть за плечо, но тёща отвела мою руку.       — Не буди, — сказала она. — Дай девочкe выспаться.       Врач, который обслуживал работниц фабрики, сказал, что у Каролины просто остановилось сердце. Заглохло, как мотор в автомобиле.       Я не успел взять дочь на руках. Аннабель забрала внучку и отдала на выкорм недавно родившей ткачихе. У меня хватило ума не перечить тёще. Я навещал девочку, правда, не так часто, как мог бы. Аннабель дала мне знать, что не держала на меня зла — Каролину с таким же успехом мог бы угробить любой другой мужчина. Моё сердце не требовало большего.       Если вы считаете, что на этом закончились мои брачные катастрофы, то ошибаетесь. Через пару месяцев после похорон Каролины, я женился на Элис Гилмартин-Блер, двухкратной вдове и владелице уже нескольких книжных магазинов и небольшой бумажной фабрики.       Женился я на ней из жалости к млашему сыну, который унаследовал от Робби некоторые странности. В шесть лет ребёнок не говорил, не смотрел в глаза и закатывал истерики на людях, этим подрывая шансы матери восстановить некое подобие личной жизни. Элис мне пожаловалась, как другу, о том, как тяжело найти мужа с двумя детьми. В ней ещё не всё затихло. Женский голод давал о себе знать. Ей нужен был мужчина, пусть не самый красивый, умный и богатый, но безотказный. Что толку, что первый муж был умный и самоотверженный, а второй красивый и богатый? Оба умерли неряшливой, кровавой смертью. Теперь она готова была согласиться на что-нибудь поскромнее. Я тут же предложил свою кандидатуру — и Элис тут же её приняла.       Я чётко помнил слова, которые она произнесла на свадьбе с Робби: «Любовь — самая никчемная, назойливая штука, которая только отвлекает от дела.» Тогда они казались мне кощунственными, но теперь я понимал их значение. Если выбросить любовь из семейной формулы, то можно жить спокойно, без ревности и обид. Меня вполне устраивали знаки внимания, которые Элис дарила мне в промежутках между мигренями. Мы купили солидных размеров дом в Холиленде. По воскресеньям ходили в церковь Св. Георга. У нас даже родились сыновья-погодки. Так в общей сложности оказалось пятеро нахлебников — современная семья, собранная из осколков империи. Их воспитанием занимался мистер Вейлан.       Старик так и остался в Белфасте и зарабатывал на жизнь репетиторством. В один прекрасный день он появился на крыльце моего дома, держа за руку мою дочь Эмму.       — Миссис Свенсон наказала вернуть эту хулиганку отцу, — сказал он. — На неё управы нет. Всю фабрику перевернула.       То, что мистер Вейлан не преувеличивал, стало ясно с первых минут. Я понял, что не обойдусь без его помощи. Уши он больше никому не драл — артрит в пальцах давал о себе знать.       Хроническая боль обострила его фатализм. Любимой темой для разговора был конец света. Ему Ему доставляло неописуемое удовольствие мусолить мировые трагедии перед камином. В каждой из них он видел подтверждение, что цивилизация идёт ко дну. Именно он сообщил детям, что «Титаник» наткнулся на айсберг. Воспользовавшись случаем, он преподнёс урок физики и навигации.       — Гордыня, гордыня английских инженеров, — говорил он, потрясая скрюченным пальцем.       А ещё через два года развязалась война с Германией, та самая война, которую предвещали десять лет назад. Сперва англичане отмахивались и говорили, что война не продлится и месяца. Однако, к рождеству стало ясно, что добрая часть Европы погрязла в траншеях надолго. Признаюсь, на минуту во мне зашевелился несостоявшийся военный журналист. Мне захотелось поехать в окопы с фотоаппаратом и тетрадью. Точно прочитав мои мысли, Элис молча вонзила ногти мне в руку.       И я сидел на месте, как послушным муж. Зато мой немолодой отец рванул на фронт. Больше от него вестей не было.       В 1916 году случился тот самый пожар в Дублине, который духи предсказывали моей матери. Ирландские националисты воспользовались тем, что Великобритания была ослаблена войной, и захватили несколько пунктов в городе, включая главпочтампт. Случилось это в Пасхальное воскресенье. Некий учитель гэльского по имени Патрик Пирс, который от роду не держал в руках оружия, провозгласил себя президентом Ирландской республики. Восстание подавили, а зачинщиков расстреляли. Это событие вошло в историю как «триумф поражения». Ирландцы и не рассчитывали на победу. Им достаточно было привлечь к себе внимание. Mистер Вейлан, как ни странно, не стал распинать повстанцев.       Его слова изумили меня:       — Ещё пару таких показательных выступлений, и Англия выпустит Ирландию. Сколько можно держать ежа голыми руками?       Учитель был прав. К этому всё шло. Наблюдая за событиями в Дублине и на юге острова, я склонялся к мысли, что Ирландию отпустят — не сразу, а по кускам. Лоялисты на севере вовсе не жаждали свободы от империи. Им было спокойнее под цивилизованным англо-саксонским игом.       В 1918 года я повторно овдовел. Элис умерла от испанского гриппa, повесив на меня книжные магазины и бумажную фабрику. Признаюсь, меня посещали мысли продать всё к чёртовой матери, сковать детей одной цепью и уехать в Америку. Жить в Белфасте стало небезопасно. Напряжение между республиканцами и лоялистами росло. То и дело прилетали новости об очередной перестрелке между католиками и протестантами. Судя по рассказам, на юге дела обстояли серьёзнее. Солдаты республиканской армии нападали на полицейских. Пришлось установить военный режим в доме и внедрить комендантский час. Каждый день в восемь вечера двери нашего дома закрывались на ночь. Моему старшему пасынку, разумеется, это пришлось не по нраву. Он уже достиг совершеннолетия и при первой же возможности ушёл из дома, предварительно опустошив шкатулку с деньгами. Пожалуй, я бы сам сбежал от такого отчима. К весне 1919 года у меня дёргался глаз, шатался зуб и кровоточил желудок. Я не мог уснуть без ударной дозы морфина, хотя понимал, что эта дрянь делала мне только хуже. Днём мою голову окутывал туман, и я путал цифры в бухталтерии. У меня было подозрение, что продавцы в магазине пользовались моим состоянием и переодически запускали руки в кассу.       Однажды вечером, перед отбоем, я увидел как Гарольд, сын Робби, разговаривает с высоким чернявым подростком, которого раньше не видaли на нашей улице. Вернее, это трудно назвать разговором. Гарольд по своему обычаю смотрел под ноги и водил носком по круглым булыжникам, в то время как незнакомец пытался ему что-то доказать. Мистер Вейлан не стал прогонять мальчишку, а пригласил его в дом. Я догадался почему. Эти дикие, угловатые черты чёрные кудри были мне знакомы.       И вот гость сидел у нас за столом в гостиной и уплетал хлеб с джемом.       — Как тебя зовут? — спросил я.       — Эмон — по-вашему Эдуард. В честь отца назвали.       — Чем твой отец занимается?       — А мне почём знать? Я его от роду не видовал. Хотя, мать говорит, что я весь в него.       — А твоя мать учила тебя, что заходить в дом незнакомых людей опасно?       — Ничему такому не учила. Старушка Марианна ничего не боится. У неё лошадиная ферма в Ларне. Много лет назад, когда она была ещё девчонкой, один робкий воздыхатель подарил ей книгу про лошадей, а добрые люди деньжат подбросили. Закрутилось дело. Потом началась война, и солдаты всю ферму подчистили. Почти всех лошадей забрали. Оставили пару брюхатых кобыл да жеребят. Вот уж мать чертыхалась! Она офицеров не жалует, хоть у самой отец был капитаном. Бедолага Эван Прайс! Чёрт знает, где его могила.       Я думал, что Молли давно уплыла в Австралию или по крайней мере в Канаду. А она, оказывается, всё это время находилась под боком.       — Твоя мать замужем? — спросил я.       Мальчишка свиснул.       — Да кто же вытерпит её нрав? Старушка Марианна топором орудует — дай Бог! Короче, если кому нужны лошади, Прайс-Фарм к вашим услугам.       Точно услышав чей-то зов, гость выскочил из за стола, опрокинув на ходу чашку с остатками чая.       — Знакомое поведение, — пробормотал мистер Вейлан.

***

      Я не сразу навестил Молли. Прошло пару недель, пока я наконец собрался с духом. Как выяснилось, её ферму хорошо знали в городе. Располагалась она в нескольких милях от безымянного гарнизона. Молли провела последние пятнадцать лет рядом с тем местом, где были убиты её родители. Даже после смерти они удерживали её с собой.       Робкое северное лето вступало в свои права, разбросав вереск и чертополох по мшистым буграм Ларна.       Поднимаясь по узкой тропе, я услышал знакомый стук топора. Этот божественный звук влил жизнь в мои жилы, развеял морфиновую апатию, в которой я жил больше года. Молли никогда бы не отказалась от любимого занятия, даже при наличии наёмных работников. Рубить дрова — священный ритуал.       — Мисс Прайс! — выкрикнул я, остановившись у подножья холма. — Я к вам по делу.       Стук прекратился.       Солнце падало так, что я не видел её лицо, а только общие очертания головы, шеи и мускулистых предплечий. Волосы как всегда были заплетены в косу и уложены узлом на затылке. Женщина с топором. Королева кентавров.       По обе стороны лица сверкнули звёзды — серьги, подаренные Кэтрин на дорогу. Значит, Молли не поленилась проколоть уши.       Топор выскользнул из дрогнувшей руки. Она узнала меня. Обратно дороги не было.       — Тысяча чертей! — громыхнуло приветствие. — Наконец-то, явился! Смотри, на что сподвиг меня твой подарок! Десять акров! Одна империя рушится, а другая восходит.       От её объятий хрустнули кости. Я подумал, что в эту минуту не жалко было бы и умереть.       — Я слышала, твой отец погиб, — сказала она, сердобольно похлопав меня по щеке обветренной ладонью.       — Он сам рвался. Ему всё было мало. Последний шанс выслужиться.       — Не он один. Руди Свенсон туда же сунулся. Вернулся без ноги. Навещал меня год назад. Это он мне дал денег на ферму. Говорит, что то, что они в Трансваале, это просто водевиль на фоне того, что творилось во Франции. Половина солдат ослепла от газа, а половина оглохла от канонады.       — Ничего себе. Мой бывший свёкр ещё жив?       — Куда он денется? Такие как Руди живучи. Он мне всё рассказал про тебя. Скажи мне правду, Питер Гринвуд. Эти дети, которых ты прижил от разных женщин ... От них толк есть? Ну, хоть от некоторых.       — Понятия не имею. Их воспитал мистер Вейлан. А где твой сын?       — Bолчонок убежал на юг и примкнул к волчьей стае. Есть такой заводила по кличке Каланча. Слыхал?       Человек, про которого говорила Молли, принимал участие в пасхальном восстании. Его не казнили вместе с защинчиками, а просто посадили в тьюрму. Выйдя на свободу, он затеял партизанскую войну. У него была особая тактика внезапно нападать на солдат и так же стремительно отходить, которая называлась «летучие отряды». Стало быть, юный Эмон пошёл по пути отца. В этом не было ничего удивительного.       — Волнуешься? — спросил я.       — Я волнуюсь лишь об одном: как разродится моя пегая кобыла. Ты не преставляешь сколько я за неё заплатила. Из Йоркшира везли. Идём! Покажу свою красавицу.       Я наконец рассмотрел её лицо вблизи. Она выглядела как тридцатипятилетняя женщина, которая занимается тяжёлым трудом под дожём и ветром. Брови её выцвели, а ресницы поредели. Губы стали тоньше и бледнее. Всё же, она сохранилась лучше, чем я. В отличии от меня, она была на своём месте. По крайней мере, на ней не лежала эта печать неприкаянности.       — Если бы ты знала, как я не хочу возвращаться к детям, — признался я, теребя тесёмку её фартука. — Я не просил столько. Впрочем, и они не просились на свет. Хочу остаться с тобой и разводить лошадей. Можно?       — В чём дело? Я не откажусь от пару мужских рук, даже таких изнеженных как твои. В амбаре коса. Иди, накоси сена. А я наколдую картошки с салом. Добьём бутылку с виски. А потом ещё и песню споём. Угадай, какую.