Персиваль

Вспышка молнии. Грохот. Отблеск, проходящий сквозь стекла домов, невольно доходящий до ушей и глаз. Затем дождь, беспрерывным барабаном стучащий по стальным крышам цельнометаллических гигантов. Дождь, проходящий сквозь траву, сквозь почву. Сквозь человека. Как прекрасен дождь! Дождь — благословение праведных. И только нечестивцы опасаются такой великой случайности, что так яро озаряет и подпаляет кожу любого злодумчивого существа. Лишь от этого некоторые из людей его избегают. Лишь от того, что он, как настоящее проклятие, как божья анафема, проникает сквозь человеческий смрад души, сквозь его уплотненное загрязнение, которым он всячески старается перекрыть поступ к настоящему проблеску собственного божественного сияния. Только оно приносит им настоящий боль. Осознание собственного бесчестия. Ничто не приносит нам большей боли, как мы сами. Самим себе. Хотя это уже и не может называться болью. Но благословением. Два отраженных силуэта стояли поодали железного города. Один, величаво возвышающийся, упирающий руки в собственные бока, горделиво смотря на отдаленных железных великанов, будто бы на собственное творение, изредка переглядываясь на своего спутника, негласно, одни простым взором, казалось бы, желая высказать собственное величие. Но, всматриваясь в несчастную мину своего компаньона, слезы которого скрывал только падающий мимо дождь, злорадная ухмылка отступала, лишь возвращаясь в момент рекогнисцировки собственного раздумия в момент возвращение собственного взора. Колесо Сансары собственного самолюбие. Вода точит камень. А время — самолюбие. Но, наверное, это выражение будет маловероятно подходить для этого персонажа. — Неужели… — не поднимая голову, совсем горестным голосом проговорил Персиваль, — Н-неужели… Неужели…. — Да! — торжественно впиваясь руками в бока проговорила его спутница — Да! Да! И еще раз! Да! — Н-неужели… — ослабевшим и дрожащим голосом пытался он выговорить, пока, в конце концов, совсем немного не подняв взгляд к своему компаньону, и, не окончив дела, совсем не бросив ни одного моментального взора, опустив обратно, сжимая глаза руками, и немного всхлипывая. — Глупец! — после небольшой паузы начала было дама, — Разве не этого ты хотел? Разве я не сдержала своего обещания? Персиваль, резко прекратив стонать, и, твердо, настойчиво, будто бы заразившись необычайным духом настойчивости, что, вкупе с его кипучей молодой кровью толкали его на действия, посмотрел на нее. Его красные, все мокрые ни сколько от дождя сколько от слез глаза смотрели твердо в ее взор. Глаза, полные не пламени, но воли. Полные осуждения, полные горечи. Полные юношеского разочарования, которые никогда не граничили с ненавистью. Эш стало не по себе. В борьбе взоров первой взгляд отвела именно она. Опустив голову, и, подобно недавнему Персивалю, всматриваясь в землю, развела руки. — Я не виновата, что так произошло! — вскидывая их к небу, активно жестикулируя, вскричала она, — Не мой это был выбор! Но ее! — Ее. — грустно вздохнул Персиваль. — Вот именно! — вдохнув в себя заряд уверенности, продолжала его спутница — Она этого хотела, Перси! Ты только дал ей возможность выбрать. И она его сделала — Она его сделала… — Сделала! Сама! Перси! — Она это сделала. — Ну же, Перси! — она встала на колено, разворачивая златоволосого мальчика к себе, всматриваясь в его налитые слезами глаза, затем нежно продолжая — Перси. Оставь слезы. Ты в этом не виноват. Она сама выбрала дорогу к своему счастью. Каждый сам выбирает дорогу к своему счастью. — Но ведь из-за меня. — он всхлипнул — Столько страданий… Только из-за того, что я возжелал лучшего для нее. — Такое бывает, мой дорогой друг — она прижала его к груди, нежно обнимая, шепча на ухо — такое бывает. Не все люди достойны великих благ, которое готово отдать твое сердце. Не все. Многие слишком плохи для этого. Недостойны. Ты ведь понимаешь? — Конечно. — он опять вздохнул — И сегодня! Она ведь была несчастна, правда? Несчастна! Ты хотел сделать ее счастливой. Но ее счастье оказалось совсем не таким, каким ты его себе представляешь, понимаешь, Перси? Понимаешь? Ее счастье в несчастье других! — В несчастье других?.. — В несчастье других… — она вздохнула, закрывая глаза, казалось бы, что-то вспоминая. — В несчастьях других… Да. И стояли они так продолжительное время, и дождь окраплял их, окрашивал в необычный окрас. И так соединилось исконное зло с исконным добром. И так исконное добро стало приобретать оттенки исконного зла, а исконное зло начало понимать исконное добро. Так продолжалось, пока томный, совсем скромный голос, казалось бы, чтобы его не желали услышать, проговорил, или вернее сказать — прошептал: — Да чтоб у нее все было плохо