Персиваль

Раздался пронзительный крик. Лес, в своей тишине привыкший только к бесконечному издевательству со стороны Персиваля, что так любил драться палками, казалось бы, в полной мере реагировал на столь резкий для него шум, подстраивая шатающиеся под ветром ветки в такт громогласности изданного крика. Незнакомка отпрянула от шалаша, в котором так удачно запрятался Персиваль. Тот, схвативший еще одну палку, со всей силы ткнул неожиданное для него лицо, которое так тщательно пыталась выискать в темноте шалаша златоволосого мальчика. Она схватилась за лицо, взвизгивая, больше от неожиданности, чем от боли, и, немного отойдя от шалаша, присела. — Хватит бояться! — отчаянным криком, не отнимая ладони от руки, говорила она, — Я же говорила тебе, я с тобой ничего не сделаю! Ей никто не ответил. Она, растерев свое лицо, и, недолго всматриваясь в шалаш, прислушивалась. Он притих, не издавал никакого звука, создавая настоящую гробовую тишину, и, когда незнакомке, толи в силу неожиданного нагрянувшего на нее шока, толи в силу природного слабоумия пришла к выводу, что такая ситуация не просто смехотворна. Нет! Она невозможна. Человек, который не подчинился ее проклятию! И, развивая эту теорию, которая, как и любая страсть, как любая мысль, которая, закореняясь в нашей голове, не могла никак быть выкорчеванной, кроме как самой жизнью, ведь, как говорил великий Александр Дюма, вода точит камень, а время — самолюбие, решила, что все это лишь ее сон, иллюзия, необъяснимый мираж, вызванный переживаниями последних дней, и чем дольше стояла тишина в укромном шалаше мальчика, тем больше ей казалось это правдой. Тогда она, вновь приобретя энтузиазм, возвративший ей пламя в ее взор, поднялась с травы, и, тихонько, как будто бы стремившись не согнать тишину, которая дарила ей столь сладостные мысли собственного всевластия, вновь посмотрела в шалаш. И вновь вскрикнула. — Каналья! — откинувшись ударом на несколько шагов, вновь схватившись за лицо, но уже не от сладостной неожиданности, а от геркулесовой силы удара, выкрикнула она, — Паршивый ребенок! Что же ты делаешь? Из шалаша послышался ехидный смешок. — А ты говорила, что ничего не сделаешь! — послышался мальчишечьий голосок из шалаша — Не сделаю! — Врешь! Ты ведь на меня ругаешься! — А ты меня бьешь палкой! — Справедливо… — послышался легкий шепот, будто бы бормочание под себя, из шалаша Наступила томная завеса молчания. Первой ее прервала незнакомка. — Давай с тобой поговорим! — выкрикнула она так, как будто бы ее собеседник находился на другом конце дворца, чем в шалаше напротив нее — Давай — тихо ответил Персиваль — Так опусти палку и выходи отсюда! — А что нам мешает так разговаривать? — Неучтивость по отношению к старшим! — А с твоей стороны было очень учтиво оскорблять меня канальей? — Твоя взяла, — вздохнув, ответила незнакомка, — Давай поговорим. Хотя бы и так. — Ну давай — Как тебя зовут? — А тебе это знать зачем? — Ну, — призадумавшись, и почесав затылок, пробормотала она, — Ведь если мы хотим общаться, мы должны знать, как нам друг друга называть. Разве не так? — Так — И как тебя зовут? — А ты не ведьма? — вдруг спросил он — С чего ты взял? — Ну, ты пыталась меня проклять. А вдруг, узнав мое имя, ты наведешь на меня… Как там оно. Ну, эту… — Порчу? — Да! Точно. Стоп, а откуда ты знаешь? Неужели ты ведьма? — Нет, — вздохнула незнакомка, — Я не ведьма. Просто знаю — Точно не ведьма? Поклянись! — Клянусь, я не ведьма. — Хорошо! Меня зовут Персиваль — Очень приятно познакомиться, Персиваль. Меня зовут… — она сделала небольшую паузу, казалось бы, подбирая нужное слово, и, наконец определившись, сказала, — Меня зовут Эш — Неправда! — С чего это вдруг? — вскочила она — Ты долго думала! Мой дедушка говорил мне, что если человек долго думает перед ответом, значит его пытаются обмануть! Он мне рассказывал! Он так водку у собутыльников выискивал. — Ах! — незнакомка рассмеялась, — Твой дедушка очень мудрый человек! Очень! Он учит тебя правильным вещам. Но, правда, для тебя меня будут звать Эш. — Почему для меня? — Потому, что здесь все знают меня под таким именем — Логично — И ты будешь тоже. — Хорошо — Итак, Перси… Ты ведь не против, если я тебя буду называть Перси? Мне так очень нравится! — Нет… Я думаю… — сломленный неожиданной нежностью, дрожащим голосом отвечал он — Хорошо, Перси! Так вот… Что ты тут делаешь, Перси? — Я? — он вдруг взревел, — Я? Ну, я тут делаю! А ты что делаешь? — Я потерялась, Перси. — Ох. — он неожиданно притих, — А куда ты шла? — В монастырь, Перси. Говорят, туда принимают работников. — Это правда! — услышав о знакомом месте, знакомых событиях, он неожиданно взвеселел, — А почему ты туда идешь? — Мне больше некуда идти, Перси. — Ой… — Ничего, парень. Это нормальный вопрос. Не волнуйся. — Так… Значит… — Да, мне некуда идти. У меня нет семьи. И мне нужно где-то остановиться. Между собеседниками повисла томная пауза. Хотя незнакомка, которая представилась Персивалю под именем Эш и не видела его лица, она точно могла предсказать, какие чувства сейчас переживает его юношеское сердце. И, посему, заприметив слабое место противника, решила перейти в наступление. — Перси, давай ты уберешь палку, и сядешь рядом со мной? — начала она, — Мне было бы приятнее видеть твое лицо, заместо темного мрака шалаша Перси, к которому заметно вошли в доверие откровения Эш, подчинился, и, оставив палку в шалаше, поднялся, медленно, нетвердой походкой, усаживаясь рядом со своей собеседницей. Та, в свою очередь, жадно впивалась глазами в юнца. Тот, ощущая на себе такое неожиданное внимание, немного отпрянул, повернул свой взор, стараясь не соприкасаться со взглядом Эш. — Ты очень интересный мальчик, Перси, — неожиданно начала она, выраваниваясь в осанке, и нежно, почти любя, смотря на мальчика. — Почему? — все еще не возвращая взора на свою собеседницу, но осмелевший достаточно, чтобы ей ответить не дрожащим голосом, спросил он. — Ты умеешь хранить тайны? — прошептала она, наклоняясь поближе к своему собеседнику, — Я хочу рассказать тебе свой секрет. Перси, хотя и питал небольшую неприязнь к виду незнакомки, столь грубо сформированной, которую было так легко перепутать с мужчиной, если вглядываться со спины, и в которую, наверняка, по настоящему можно было бы влюбиться, если всматриваться в заостренные черты ее лица, ровные и идеальные, но все-же поддался искушению, и ответил: — Конечно — Так вот, Перси, — вновь возвращаясь в исходную позицию, и приобретая оптимистичные нотки в голосе, начала Эш, — Я могу повелевать людьми. — Не верю! — вскрикнул Персиваль, выпучивая глаза прямо на собеседницу. — Да-да, Перси, я могу. — Горделиво, будто бы в первый раз хвастаясь своим талантом и в первый раз получая в ответ такой необычный эмоциональный отклик, начала незнакомка, — Детей, стариков, любых людей. Знаешь, почему я тебе это рассказала? — Почему, Эш? — любопытно, по-настоящему вникнувшись в диалог, проговорил Персиваль, — Почему? — Потому, что у меня не получается управлять тобою. Персиваль немного отпрянул, возвратив своему лицу стандартное выражение. Затем, немного углубившись в размышления, он ответил: — Ты врешь! — Нет, не вру. — Тогда бы у тебя получилось бы управлять бы и мною! — Нет, не получается! — вскрикнула Эш, поднимая руки к небу, — Как бы ни пробовала, не могу! Все, все — кроме тебя, и я не понимаю почему! — Я тебе не верю! — Я тебе докажу! — обиженно ответила она, складывая руку на руке и немного, совсем по девичьи, надувая губы, — Я заставлю сделать одного человека одну вещь, которую ты попросишь. Только пообещай мне кое-что взамен. — Что? — примерив на своем лице улыбку, что разилась от одного уха до другого, спросил он — Пообещай мне помочь понять, почему я не могу управлять тобою. Персиваль задумался, и, облокотив свое лицо на кулак, что-то обдумывал. Затем. полностью пройдя весь свой лабиринт мысли, и, казалось бы, прийдя к какому-то заключению, он улыбнулся, но улыбнулся очень грустно, как улыбается тот, кто через пару секунд был готов пойти на плаху ради благого дела. — Хорошо, — флегматично ответил он, или же скорее даже просто буркнул, и, подавая руку Эш, чтобы та поднялась следом, продолжил, — Пойдем со мной. И, оба поднявшись на ноги, отряхнувшись, посмотрели друг другу в глаза, и, ни найдя в них ни капли былой агрессии, но отнюдь, странную искру, ту самую, которая зарождается сначала в товариществе и воспылает в дружбе, они отправились в путь. Совсем скоро они оказались в деревне. Быстро проскользнув и заставив свою спутницу сделать тоже самое, он остановился рядом с дряхлым домиком. Домик был, наверное, если не самым худшим в мире, так определенно самым презренным в деревне. Его соседи как будто бы стремились отгородиться от него, поднимая величественные заборы высотой чуть ли не в два метра, а сам дом, можно было бы подумать, чувствовал все те несчастья, на которые поневоле был обречен. Кровля на нем была изрезана, виднелись небольшие, но множественные дырки. Краска с дерева уже давно сползла, и, хотя в стена была крепче крыши этого дома, большей выносливости она обещать не могла. Подойдя к калитке, Персиваль заботливо ее отомкнул, и, придерживая ее для своей спутницы, будто бы та могла ее как-то обрушить, пропустил ее вперед. Совсем скоро они отперли дверь, которая, оказалось, совсем не была заперта. Они оказались внутри дома. Продвинувшись внутрь, они оказались в комнате, которую нельзя было по другому назвать, кроме как нищенствующий. Изрубленный диван, который, можно было бы подумать, принесли прямо с помойки, кровать, матрас которой скорее служил подстилкой, чем амортизатором для человеческого сна. И только одна плетеная кресло-качалка выделялась в этом томном интерьере, так и навевающем грусть об ушедшем счастье. Персиваль радостно вскрикнул, и, прыжком оказавшись напротив кресла качалки, стал нежно допрашиваться о чем-то у сидящем в нем человеке. Как только Эш смогла приблизиться, она разглядела в ней ветхую старушку. — Ее все бросили, — сказал Персиваль, не убирая взгляд со старушки, которая, в свою очередь, не убирала свой загадочный взгляд из окна, — Муж. Дети. Родители. Она осталась одна. Ее покинули. По лице Персиваля прокатилась слеза. — Она сделала что-то очень плохое. Что-то, за что ее до сих пор ненавидят. Но я ее люблю. И мои бабушка с дедушкой тоже. Мы ходим ее кормить. Персиваль, наконец отпрянув от кресла-качалки, повернулся напрямую к Эш. Тот, дрожа, и слегка всхлипывая, смотрел прямо в ее беспощадный взор, как будто бы нищий, что голодал несчитываемое количество времени, старался выпросить хотя-бы кусок хлебушка у случайного подателя. — Помоги ей, Эш, — упав на колени, молитвенно сложив руки, умолял Персиваль, — помоги ей, незнакомка! Помоги ей, спаси ее жизнь, и взамен забери мою. Я помогу тебе во всем! Только спаси ее…