If we can't have it all then nobody will

Мы вернули злосчастный Скелетный Ключ в Сумеречную гробницу. Чего я только там ни увидела — и саму Ноктюрнал, похуистично, но пафосно несущую свою высокомерную околесицу, дескать, спасибо, но не спасибо — вы сделали то, что должны были, и даже дух Галла, что наконец-таки смог упокоиться — бедняжка всё это время торчал в гробнице и полузабытье. Непроста жизнь воров, а смерть и того тяжелее, не так ли? Короче, теперь я — новая глава Гильдии, а это значит, что все дела проходят через меня. Я решаю, и я, безусловно, решаю как надо. Конечно, пока я почти по любому поводу обращаюсь к Бриньольфу за советом, но он и не возражает. Он, напротив, приободряюще шутит, мол, скоро я так хорошо разберусь во всём, что забуду о нём навсегда. Я отшучиваюсь, уверяя, что я уж скорее заделаюсь жрицей Мары, чем про него, золотого такого, забуду. Дела идут в гору. Я поднимаю кружку за здравие и благополучие Гильдии в «Буйной фляге» и хохочу над тем, как отплясывает на столе Живчик, пока озлобленный как пещерный медведь Векел, вооружившись шваброй, не сгоняет его со стола. Я ржу, как ретивый конь, до упаду, и все меня видят такой. Отжигающей или преданной делу. Смеющейся или копающейся в бумагах. Решительной, увлечённой. Никто не догадывается о моёй потаённой слабости, о том холоде, что сжимает в тисках мою жалкую душу. Никто не видит, как я осторожно глажу поверхность стола, за которым сижу, будто подсознательно жажду собрать с неё отпечатки, не знает, что я вспоминаю сухие тёплые руки и тёмно-русые, с проседью, волосы. Никто, даже сама Ноктюрнал, не ведает, как я любила лжеца, убийцу, предателя и клятвоотступника Мерсера Фрея. Мёртвых легче простить. Сколько бы раз я ни напоминала себе, какого дерьма Мерсер наворотил лично мне и всей Гильдии в целом, эта нелепая, постыдная, но всё же крепкая, словно хороший мёд, тоска никуда не делась. Напротив, она, зараза такая, пустила корни во мне, да ещё обросла додумками, домыслами, мечтами — непрошеными образами того, чего не было и никогда не будет. Может, потому и мечтается так легко — совесть не просыпается, сука предусмотрительная, знает ведь, что всем этим предательским подлым желаниям не суждено исполниться. Сколько раз, ненавидя себя и жалея, я представляла, что Мерсер вдруг согласился бежать со мной — словно это и был мой план, а не отвлекающий импровизированный манёвр. Закрываю глаза — и… вот они мы, вваливаемся в очередной наш временный дом с наворованным. Я смеюсь, а Мерсер угрюмо косится в мою сторону. — Ты всё ещё недостаточно хороша, — заявляет он, чем смешит меня ещё больше — пока мы проворачивали сегодняшнее непростое дельце со взломом, я раза два ловила на себе его откровенно одобрительные взгляды. А ещё он отмычку сломал — несмотря на то, что потом делал вид, словно ничего подобного не случилось. Впрочем, я понимаю его — непривычно, наверное, переходить со Скелетного Ключа на старую добрую классику — уж особенно в обучающих целях… Я вжимаю своего ворчливого учителя в стену, легонько кусаю за мочку уха, целую в шею — так нежно и долго, что он не выдерживает — обречённо стонет сквозь зубы. — А ты слишком шумный для того, кто называет себя вором, — обнаглевшая и разгорячённая, я дразню его сказанной им же некогда фразой, замирая от удовольствия, когда он наконец обнимает меня, притягивая к себе. Следующий поцелуй уже его — жгучий, бескомпромиссный. Так не целуют, а мстят, и я не хочу оставаться в долгу — я хватаю его под бедро, прижимаясь ближе и не оставляя шанса забрать инициативу. Я верю в то, что добьюсь своего. И он верит в меня. Ему просто не хочется признавать. Все подобные этой грёзы в конце концов растворяются, и болезненная эйфория сменяется злостью и отвращением. Как могу я настолько не уважать себя, даже не знаю, но отказаться от этих мыслей пока не в силах. Как ни пытаюсь. Мерсер умер нелепой смертью. Мерсер всё проебал — я же прибрала к рукам то, что когда-то принадлежало ему. Мерсер мёртв, но он въелся в меня, парализовал, будто одноимённый яд. Победил, что ни говори. Мне всё чаще кажется, что он не был простым человеком — скорее уж полумифическим существом, что приносит несчастье, но, как назло, так и манит к себе. Да, должно быть, именно так зарождаются самые идиотские из легенд… Иногда я, прекрасно зная, что воображаю невероятное, представляю, что это в природе Мерсера Фрея — влюбиться всему вопреки, вопреки своей жадности захотеть поделиться собой. Будь он жив, посмеялся бы, несмотря на почти кромешное отсутствие у него чувства юмора. Я сама смеюсь, только горько. От безысходности. Прихожу в себя в незнакомой хижине. Последнее, что я помню — зал в гробнице Снежной Завесы и Мерсер, подошедший ко мне после непродолжительной стычки с Карлией. Она, кажется, пристрелила меня. Увлекательное приключение, что тут скажешь… — Наконец-то очнулась, — слышу я голос Мерсера где-то поблизости. Фокусирую взгляд, поворачиваю голову на источник — а, вот же он. Безразлично глядя, сидит на краю кровати — рукой подать. — Ты слышала наш разговор с Карлией? — Да… — Что тебе удалось понять? Я стараюсь сосредоточиться на свежайших воспоминаниях. Несмотря на то, что рассудок слегка затуманен, я многое помню. Возможно, немного больше, чем следует, чтобы не вляпаться в неприятности. — Это ты убил Галла. Подставил Карлию. Даэдра, Мерсер, что происходит? — я трачу немногочисленный запас сил на то, чтобы приподняться на локтях. — Почему я здесь? И без того угрюмый взгляд Мерсера Фрея становится вдвое мрачнее. На мгновение кажется, что вопросы застали его врасплох, но то самое мгновение спустя Мерсер компенсирует своё замешательство прохладной усмешкой. Кажется, я проебалась. Я ничего не знала о Мерсере, но умудрилась втрескаться, как девчонка, и разделить с ним постель. Теперь я узнала больше, но это лишь нагнало туману — чего он, убийца прежнего главы Гильдии, обманувший нас всех, хочет от меня? Такое знакомое прикосновение тёплой, но твёрдой руки препятствует моему порыву подняться — взяв меня за плечо, Мерсер вновь укладывает меня на кровать, и я чувствую жадность в его по-хозяйски бесцеремонных прикосновениях, когда он вдруг касается моей шеи, лица, волос… — Ты здесь, потому что я так решил, Береника. Выбор был невелик — убить тебя, чтобы ты унесла мои тайны в могилу, или забрать с собой. Скажу честно, я до последнего сомневался, но всё же ты хороша. Игнорировать такой воровской трофей — расточительство. Что ты на это скажешь? Он говорит спокойно и веско, с долей обычного своего то ли недовольства, то ли высокомерия, но я вижу, что всё это напускное — алчно горящий взгляд выдаёт его с потрохами. Неприступному Мерсеру Фрею слишком понравилось то, что я делала с ним недавно, слишком понравилась я. Кто бы мог подумать! Безделушкой я стану или же драгоценностью, он решил сохранить мне жизнь, несмотря ни на что. И, казалось бы, что мне теперь остаётся? Выбор-то: либо он, либо верная смерть… И всё-таки я усмехаюсь. Пусть Мерсер Фрей неизведан и страшен, одно я могу сказать с полной уверенностью — мне удалось его, невзаимно желанного, зацепить. Это не удача, а честный труд, что был вознаграждён. Мерсер лгал мне. Он хуже, чем есть. Вероятно, он самый жестокий человек из всех, кого я встречала, но руки его по-прежнему тёплые, глаза — цвета ранней зелени, и он всё же вытащил меня из гробницы, выходил, спас — потому что я для него особенная. Вместо ответа я порываюсь-таки сесть, чтобы безбоязненно, с нескрываемой жаждой отвести с лица Мерсера за ухо прядь волос — тут же поцеловать это ухо, шепнув в него: — Я твоя, если ты мой. Я тоже воровка, ты не забыл, Мерсер? А это значит, я тоже в доле. … Это безобразие, полное горечи и нерастраченной страсти, оборвало чьё-то прикосновение к моему плечу. Несмотря на его осторожность, я вздрогнула. — Бриньольф, да чтоб тебя! — К тебе на удивление легко подкрасться, девочка, — рыжий гад сел рядом, с усмешкой заглядывая мне в лицо. — Грязная ложь, — фыркнула я, но всё-таки посмеялась. Он прав. Хорошо, что ему неизвестны причины моей задумчивости — при одной только мысли об этом становится ой как стыдно. — Занятно. Но я подошёл не для того, чтобы напугать тебя. Я, вообще-то, хотел сказать, что ты хорошо управляешься с Гильдией, и поблагодарить тебя за то, что однажды на рыночной площади ты повелась на мои уловки. Бриньольф мне улыбался. Глядя в его искрящиеся улыбкой глаза, я осознавала, как много он для меня сделал — мой справедливый наставник и друг. Первый друг. Первый человек, что поверил в меня. До чего же ужасно было осознавать, что даже по прошествии многих лет со мной будет тайна, которую я не смогу, не посмею ему поведать. Такая грязная тайна… Грязные мысли, в которых я предаю его ради мёртвого ныне мерзавца. — Это я должна благодарить тебя, Брин, — ответила я. И хотелось добавить, что я должна попросить прощения. Вовремя остановилась. — Да ладно тебе. Просто спасибо за то, что ты с нами. Сейчас может быть непросто по непривычке, но, обещаю, со временем станет легче. Не бойся просить о помощи — это нормально. Идёт? Заслужила ли я его отношение? Определённо нет. — Идёт. Ты самый лучший, — отозвалась я искренне, с грустной улыбкой глядя на тёмные воды цистерны под нашими свешенными вниз с платформы ногами. Я сделала то, что должна была сделать. Возможно, мне нужно время, чтобы вода перестала казаться розовой от свежепролитой крови. Возможно, лишь время поможет вернуть ту частичку моей души, что украл Мерсер Фрей. Как-никак, он был лучшим в своей профессии.