Уверенность

Спокойствие после выпуска — самая невозможна вещь, на которую, впрочем, Шото надеялся до последнего. Наверное, стоит сказать — мечтал, грезил как о чём-то далёком и недостижимом. Ведь он теперь герой и уже этого аргумента вполне достаточно, чтобы придушить надежды на всё тихое и мирное, что есть у остальных людей. Но зачем ограничивать себя (Плюс Ультра и все дела), если есть ещё одно весомое «но» под именем Бакуго Кацуки. Он в самостоятельную геройскую жизнь нырнул сразу, с разбега и с криком «Сдохните». Переезд на квартиру поближе к работе прошёл довольно легко, Бакуго даже не поругался с соседями в процессе. Хотя Шото думал, что это ненадолго, смотря на то, как парень расправляется с ужином, словно каждый кусочек мяса или овоща был его личным злейшим врагом: каждый раз, когда расстановка очередной партии вещей затягивалась, Кацуки оставался в доме Тодороки, чтобы лишний раз не трястись несколько часов в ночном поезде. Поэтому когда Бакуго окончательно переехал, облегченно выдохнули все: его родители, сам Шото, Нацуо, Фуюми и даже компания, которая занимается перевозкой вещей. Но отметить новоселье получилось только в начале лета, когда они впервые за несколько месяцев работы выбили себе два дня выходных.

***

Т: Я получил разрешение! Б: Чертовски тебя поздравляю Б: Еду не покупай, идей твои кулинарных экспериментов моя кухня не переживёт Т: Как скажешь ( Б: Ну что ещё? Т: Вообще-то я хотел предложить идею… Т: Но не про еду Б: У меня плохое предчувствие, но продолжай уже Т: Ты бы не хотел…ну…попробовать? Б: (－‸ლ) Б: А конкретнее? У меня нету времени на ребусы Б: Твоё «попробовать» может означать что-угодно. От новой супер-гречаной собы до идей о времяпрепровождении в моей новой спальне Т: Второе Б: Захотелось испытать кровать на прочность?) Т: Да-да-да (✧ω✧) Т: Я всё куплю, если ты вдруг переживаешь Т: Смазку там, презервативы Т: Кстати, есть какие-то пожелания? Т: Кацуки? Т: Кацуки?.. Т: Если ты против, то я не настаиваю Т: Кацуки… Б: Я на работе, придурок, а ты тут строчишь всякое (╬◣﹏◢) Б: Купишь сам, нету и нет, не против Б: А сейчас лучше заткнись, тут и без тебя куча надоедливых личностей Т: Будет сделано (￢‿￢) Т: Передавай привет Киришиме, я полагаю. … Т: Кацукии… Т: А какой размер брать? И вкус? (＠_＠) Б: адвджьмв.тддыли,,, жыд. Б: Возьми разные, Тодобро Т: Понял Т: Спасибо, Киришима Б: Я вас убью

***

Обычная многоэтажка — таких сотни и тысячи. Бесконечные ряды светящихся и темных окон, за каждым из которых скрывался свой маленький мирок со своими главными героями и их историями. Шото всегда завораживал вид вечернего города, особенно таких уютных спальных районов. Идеальное время — когда уже достаточно темно, чтобы улицы укутывал мягкий свет фонарей, но ещё недостаточно поздно, чтобы они полностью опустели. Вот, например, кто-то выгуливает собаку, а вдалеке с громким смехом пробегает компания, видимо, догонялки до круглосуточного магазина на углу соседнего дома. Тодороки находит в этом всём определённый шарм. Пара минут поисков по запутанной схеме и парень наконец звонит в нужную квартиру. Он несколько раз сверил номер и этаж, поэтому практически не сомневается, что это нужная. За дверью раздаются тяжелые шаги и привычное недовольное бурчание, а через секунду в проёме показывается блондинистая голова. Бакуго, убедившись, что это не какой-нибудь злодей или надоедливый сосед снизу с жалобой на топот, открывает дверь полностью и впускает Тодороки внутрь. Пока Кацуки возится с замком, Шото скидывает обувь и проходит в первую на очереди комнату, которая оказывается компактной кухонькой. Всё обставлено довольно простенько, но функционально — плита и раковина довольно узкие, видимо, чтобы рабочая поверхность была максимально длинной, а посередине комнаты столик — круглый, чтобы в тесноте не цепляться за углы. — Губа не дура, сразу к еде прискакал, — слышится за спиной. Бакуго стоит в проёме, опираясь плечом на дверной косяк и довольно ухмыляется, когда Шото достает из пакета бутылочку саке. — Фуюми передала, новоселье всё-таки. Думаю, оно будет хорошим. — Сейчас и оценим. — Хм? — вопросительно поднял бровь Тодороки. — А как же геройский имидж и законопослушность? — Я у себя дома, Половинчатый, и пахал три месяца практически без продыху, так что отвянь, — моментально вспылил Бакуго, скрещивая руки на груди. Его и так совесть начинала грызть понемногу, а тут ещё Шото со своими нотациями. Ничего, он из него всю дурь выбьет — не зря победа следует за ним по пятам даже в мелочах. Тодороки окинул взглядом небольшую подарочную бутылочку — им на двоих даже две полных пиалы не наберётся — и не стал развивать скользкую тему. — Остальное я в спальню закину, — кивнул на пакет Шото, но пройти ему помешал Бакуго, обвивая за талию одной рукой. Кацуки заглянул в разноцветные глаза — теперь для этого приходилось чуть больше поднимать голову, ведь в росте Тодороки прибавлял быстрее него и парень уже даже скучал за теми мизерными четырьмя сантиметрами, которые разделяли их раньше и на которые он вечно раздражался. Шото говорить ничего не нужно — он сам наклоняется и целует Бакуго, легко, но довольно продолжительно. Идеальное приветствие после тяжелой трудовой недели. Тодороки отстраняется и с озорным огоньком в глазах пускает струю воздуха в пушистые после сушки феном волосы. Они ещё совсем немного влажные, поэтому не колючие, а мягкие и легко рассыпаются в стороны под потоком воздуха. Бакуго недовольно трясёт головой и прикусывает Шото за подбородок в качестве небольшой мести, а потом наконец дает ему пройти. Спальня не сильно отличалась от той, что была в общежитии и, по всей видимости, дома. Разве что куда меньше школьных принадлежностей — их заменил вечно заряжающийся ноутбук с кучей новостных вкладок. Тодороки поставил пакет на прикроватную тумбочку и на всякий случай проверил его содержимое — как-никак, сегодня он больше заинтересован в их наличии. Они с Бакуго серьезные ответственные герои, которые вполне могут решить свои споры спокойно, как взрослые люди. Именно поэтому они решали, кто первый будет сверху, на камень-ножницы-бумага. Очень мирный способ, особенно на фоне единственного альтернативного предложения от Бакуго решить всё в бою. Когда парень вернулся на кухню, Бакуго уже во всю что-то готовил. Он что-то бурчал себе под нос, закидывая рис вариться, и Тодороки даже засмотрелся, опираясь на дверной косяк — давненько они так по-домашнему не пересекались. Кацуки был настолько сосредоточен, что не замечал Шото вплоть до того, как тот не подошел и не обнял его со спины, опуская голову на плечо. — Бля, не подкрадывайся, — механично дернулся Бакуго, продолжая нарезать овощи. Он уже отвык от того, что в квартире есть ещё кто-то, но привычки Тодороки ещё не забыл. Этому прилипчивому и в такой же степени рукожопому существу можно было доверить разве что рис, собу и яйца. Но сейчас ничего из списка уже не было и Шото со спокойной душой буквально повис на своем парне, едва переступая ногами, когда Бакуго ходил от одного конца стола к другому. — Да сядь ты уже, заебал! — прикрикнул Кацуки, но это не помогло от слова совсем — Тодороки только удобнее подвинул свою голову на его плече и спросил: — Ты со своими больше не разговаривал? — По телефону несколько раз перебрасывались словами, но ничего конкретного, — неохотно ответил Бакуго, чуть ниже склоняясь над плитой, а Тодороки только вздохнул. Решение Кацуки рассказать родителям о том, что он встречается с парнем, только после переезда, было довольно разумным. Но объявить это в конце своего последнего визита домой и свалить оттуда под повисшее молчание… Что ж, Тодороки хватило мудрости промолчать, что это подозрительно походило на побег. Фактически, это он и был, но Шото не в праве осуждать. Ведь это и правда трудно — ждать те несколько минут молчания, после которых может идти что-угодно. Он свою часть пережил на чистом адреналине, когда случайно болтнул лишнего Фуюми и Нацуо за ужином ещё во время учёбы в Юэй, и не смог прочувствовать всё сполна, а вот Бакуго наверняка потратил на размышления не один день и напридумывал достаточно сценариев, чтобы выбрать тактическое отступление. — Раз вы вообще говорили, то значит всё в порядке, — попытался успокоить парня Тодороки, стискивая объятия. — Ты не знаешь мою каргу, — буркнул в ответ Бакуго и сразу же добавил, не давая Шото возможности и дальше мусолить эту тему: — Нагрей саке, я уже заканчиваю. Шото вздохнул, с большой неохотой расцепляя руки. Он сейчас предпочел бы отвлечь Бакуго ото всех дел и приласкать до тех пор, пока все его тревоги не пройдут. Но у них будет ещё достаточно времени, чтобы уделить его друг другу и наверстать упущенное за эти суматошные месяцы. Их ужин не походил на романтический от слова совсем, но приносил всепоглощающее чувство уюта. Домашняя стряпня, несколько практически символических глотков теплого саке за то «чтобы эта квартира продержалась до того момента, как ты решишь с неё съехать» и горячий чай, за которым разговоры тянулись неторопливо и расслабленно. Когда чаинки осели на дне остывших чашек, парни перебрались в спальню на «диван». Назвать это чудо мебельной промышленности диваном язык поворачивался разве что у Бакуго, для Шото это был объект неизвестного происхождения: слишком широкий, чтобы в нём можно было уютно свернуться, как в кресле, но одновременно недостаточно широкий для двоих. Поэтому когда Бакуго развалился на нём, с вызовом поглядывая на своего парня из-под полуприкрытых век, у Тодороки не осталось другого выбора, кроме как умоститься у него на коленях. На самом-то деле, он совершенно не против. Наверное, стоит поговорить ещё о чём-то, но каждая попытка заканчивается медленными поцелуями и они быстро прекращают бесполезное дело. Тодороки сворачивается практически калачиком, игнорируя подтрунивания Бакуго. Даже если он и кот, то определённо самый счастливый. — Где у тебя душ? — лениво спрашивает Шото. Ему настолько не хочется разрушать момент, что он практически шепчет, от чего Бакуго на мгновение напрягается под ним. — Одна дверь осталась, не заблудишься. Ну вот, Кацуки совершенно не умеет быть тихим. Тодороки с сожалением слез на прохладный пол. Он уже практически вышел, когда вспомнил, что у него нету сменной одежды. Но когда Шото спросил об этом у Бакуго, тот только покачал головой и с ухмылкой ответил, что она ему не пригодится. — Кацуки, — Тодороки нахмурился, хотя, признаться честно, ожидал чего-то подобного. — Ох, лицо попроще, — закатил глаза Бакуго. — Там всё есть, шевелись только. — Мечтать не вредно, подождешь, — Шото не стал дожидаться ответа — сразу выскользнул в коридор и добрался до нужной двери. Сегодня ему потребуется чуть больше времени.

***

— Не прошло и года, — съязвил Бакуго, когда Тодороки наконец вышел из душа. После долгого дня и перед ещё более долгим вечером это было то, что нужно. — Не передумал? — тихо выдохнул прямо в ухо Кацуки Шото, другой рукой забираясь под ворот футболки, от чего мурашки по коже промаршировали несколько раз, оголяя нервы до предела. Выдержка Бакуго, которая изо всех сил держала того всю вторую половину вечера, с радостью помахала ручкой и отправилась в двухдневный круиз. Он резко повернулся, цепляясь рукой за спинку «дивана» и привставая на колене, и с дерзкой, чертовски сексуальной, ухмылкой шепнул прямо в бледные губы: — Смотри не забудь своё имя. И поцеловал. Единственный раз нежно обведя чужие губы кончиком языка, он вторгся в приоткрытый рот и начал жадно обводить каждый миллиметр, играть с другим языком, который, хоть и не особо сильно, но всё же сопротивлялся, создавая ещё большее возбуждение. Неспешная сонная атмосфера сгорела в мгновение ока. Но далеко зайти ему не дали — Шото слегка прикусил нижнюю губу и отстранился, тяжело дыша. Положение, в котором Бакуго начал поцелуй, было чертовски неудобным, поэтому Тодороки, не отрывая взгляда от полыхающих алых глаз, обогнул край дивана и уселся на колени Кацуки. — Продолжим. Он сжал лицо подрывника своими ладонями и возобновил поцелуй, снова впуская того к себе, сталкиваясь и переплетаясь языками, до покраснения кусая чужие губы. В повседневной рутине жизни про-героев такие дни и такие поцелуи становились на вес золота. Шото оглаживал спину, шею, плечи Бакуго, чуть ли не до треска залезая руками в ворот футболки. Нестерпимо хотелось снять её, а лучше — порвать, сжечь, чтобы добраться до каждого закоулка желанного тела. Тем временем его халат был распахнут практически полностью. Его партнер времени зря не терял, а начал стягивать ненужную тряпку с плеч, оголяя разгоряченную кожу. Бакуго разорвал поцелуй, а тонкая ниточка слюны между губами немного протянулась и рассыпалась на мельчайшие капли от натяжения. Он окинул взглядом открытое плечо, с которого так сексуально сползла мягкая ткань, выпирающую ключицу и крепкую, часто вздымающуюся, грудь, и припал губами к коже. Руки скользнули назад, прижимая сильное тело ближе, ещё ближе, и ткань упала и со второго плеча. — Не молчи, — требовательно попросил парень, на секунду отрываясь от исследования впадинки ключицы и заглядывая в разноцветные глаза. Даже тень от длинных прядей челки, ниспадающих мягким красным и белым потоком по кромке лица, не могла скрыть того жадного затуманенного взгляда, от которого внизу живота сладко тянуло, а тело пробирала дрожь наслаждения. От одного лишь взгляда. Бакуго продолжил покрывать шею поцелуями, прикусывать плечи и ключицы, очерчивать языком соски и чувствительную ложбинку выступающими грудными мышцами, и от всех ощущений Тодороки глухо простонал, откидывая голову назад и прогибаясь в пояснице, прижимаясь ещё ближе к горячим губам. — Пора сменить локацию, — в какой-то момент скомандовал Бакуго, отрываясь от исследования тела. Шото собрал остатки самообладания в кулак и встал с коленей, попутно стягивая наконец футболку со своего парня. Они быстро перешли ближе к кровати, и полумрак комнаты наконец разбавил свет настенного бра, выключатель которого дернул Бакуго перед тем, как снова прижаться к телу, только уже со спины. Лишь касания обнажённой кожи разносят импульсы удовольствия по возбужденным телам. Одно движение — повисшая на бедрах тряпка летит вниз, вслед падают свободные брюки, и они аккуратно переступают через одежду. Всё ещё крепко прижимаясь всем телом к спине Шото, Бакуго ладонью провел вдоль всей его руки, чтобы в конце движения переплести пальцы и приподнять её. Рассеянный теплый свет причудливыми тенями заиграл на коже, цепляя внимание. Он покрыл поцелуями плечо, предплечье, языком пройдясь по тонкой коже на сгибе локтя и чуть сильнее сжимая губами запястье. На обратном пути поцелуи становятся грубее и чередуются с покусываниями, оставляя после себя уже заметные красные отметины чуть выше локтя и на сгибе плеча у шеи. Ласки рук и спины — это то, что заставляет Тодороки распалятся ещё больше и стонать громче, наплевав на всё. Поэтому Бакуго повторяет тоже самое со второй рукой, продолжая сжимать эту и оглаживая ею торс парня спереди, и с упоением ловит звуки, которые издает его парень. Стоять уже невмоготу, поэтому они наконец опускаются на мягкую кровать. Шото ложится на живот, открывая доступ ко всем возможностям любимых ласк, и Кацуки не медлит. Целует в поясницу, скользя руками по талии, проходит губами по каждому позвонку, которые змеей выгибаются от прикосновений, очерчивает пальцами лопатки и легкими поглаживаниями стимулирует самую чувствительную зону под ними. Он чувствует, как Шото наслаждается ЕГО прикосновениями и от осознания этого словно электрические импульсы проносятся от кончиков пальцев куда-то глубоко внутрь. Наконец Тодороки не выдерживает и со стоном выгибается, поднимая голову и бедра, которые задевают пах нависшего над ним парня. Резкий толчок о возбужденное тело и ответный хриплый стон срывается с губ Бакуго и он с силой кусает загривок. Боль, растекающаяся по телу, в тумане желания принимает облик удовольствия и заставляет шею выгнутся навстречу ему. Парень целует место укуса — не до крови, но след ненадолго останется. Шото переворачивается на спину и тянет Бакуго на себя, меняя их положение на противоположное. Он быстрыми поцелуями спускается к кромке белья, которое уже чуть ли не трещит от внутреннего давления и стягивает узкие боксеры с парня, тем самым избавляясь от последнего элемента одежды на них, и проводит горячим языком по всей длине. — Блять… — тихо выругался Кацуки, прикусывая руку. Тодороки знал, как надо делать, чтобы ему буквально сносило крышу, где замедлиться, где поласкать подольше, и от этого стоны непроизвольно срывались с припухших губ. Но сейчас это далеко не главное блюдо. Бакуго подтянул парня за подбородок, утягивая в очередной поцелуй, и снова поменял позицию, прижимая разгоряченное тело всем своим весом. Пора. Он спустился вниз, располагаясь между слегка разведенных ног, закинул одну себе на плечо, прикусил чувствительную кожу на внутренней стороне бедра и огладил рукой, губами. Парень одним движением открыл смазку, минуту назад перекочевавшую с тумбочки на простыни рядом с ними, и щедро вылил себе на пальцы, перед тем, как склониться ниже и замереть. Тодороки приоткрыл глаза и опустил взгляд вниз. В глазах Кацуки впервые за сегодня проскользнула неуверенность — в собственных действиях и в реакции на них партнера, — поэтому Шото поспешил кивнуть и, приподнявшись на локтях, ободрительно погладил его по щеке, наполняя парня собственной уверенностью. Бакуго прошелся губами по члену, а рукой аккуратно надавил на колечко мышц чуть ниже, обильно смазывая каждую небольшую складку чувствительной кожи. Шото рвано выдохнул и немного приподнял бедра для удобства манипуляций. А Кацуки тем временем продолжил — начал вводить палец в расслабленную от поглаживаний дырочку, заглушая неприятные ощущения движениями губ вдоль члена. Он медленно, вслушиваясь в каждый вздох и ловя каждое движение Тодороки, продолжал вводить вторую фалангу, вместе с этим совершая плавные круговые движение. Его парень пока не ощущал особых неудобств, ведь ласки на члене перекрывали всё и заставляли поддаваться новым ощущениям, но вот только… — Кацуки… мне некомфортно, — с некоторым сожалением сказал Шото, роняя бедра вниз. Напряжение в мышцах мешало полностью расслабится и отдаться процессу. К счастью парня, Бакуго понимающе кивнул и подсунулся ему за спину, укладывая набок и давая возможность опереться на себя. — Так нормально? — на ухо поинтересовался Бакуго, успокаивающе поглаживая рукой живот. Его вело от безусловного, всепоглощающего доверия Шото. Он готов был наплевать на себя, лишь бы оправдать эти искренние чувства партнера. — Да. — Тодороки повернул голову и легонько поцеловал парня. — Продолжай. И Бакуго продолжил — медленно вводил пальцы, останавливаясь при каждой толике напряжения, пробегающей по телу, целовал шею и открытое плечо, свободной рукой поглаживал талию и живот. Наконец, когда Шото смог расслабиться и даже уже сам насаживался на три пальца, он всё так же аккуратно заменил пальцы членом, предусмотрительно раскатав по нему колечко презерватива, и приподнял ногу освободившейся рукой. От одного только сжатия дырочки вокруг члена Кацуки протяжно стонет во весь голос, прикусывая мочку уха Шото. Медленные покачивания постепенно наращивают темп и амплитуду, и приносят всё больше ярких ощущений, заставляя Тодороки непрерывно всхлипывать и стонать. Он совершенно не чувствует боли — из-за дикого желания или чуткого партнера, которым на удивление оказался Бакуго, или из-за всего вместе, — непривычное чувство наполненности быстро стало приятным, а периодическое касание чувствительной точки внутри доводит до блаженства, заставляя закатывать глаза и подмахивать бедрами в ответ. Тодороки уже мало соображает, воспринимает лишь стоны Кацуки, его поцелуи на плечах, руках, шее — везде, где тот дотягивается. — Кацу… — воздуха в легких не хватает даже на целое слово, поэтому он активнее двигает бедрами, призывая Бакуго ускориться. Хочется большего, хватит аккуратностей.  — Какой нетерпеливый, — шумно выдыхает на ухо Кацуки и Шото буквально затылком ощущает, как его губы растянулись в победной ухмылке. Парень резко подается вперёд, укладывая своего парня на живот. Пару движений и Бакуго под разочарованный стон выходит из жаркого тела. Но не успевает Тодороки возмутиться внезапной пустоте, как цепкие пальцы обхватывают бедра, ставя его на колени, и Бакуго резко входит на всю длину, задевая простату. Шото просто выгибает, губы жадно хватают воздух, пытаясь набрать хоть немного, вылетавшего из легких с громкими стонами. Движения Бакуго всё активнее, громкое дыхание вперемешку с практически рычанием разрезает раскалившийся воздух. Тодороки перед ним, как на ладони, и Кацуки не выдерживает — отпускает бедра и наклоняется вперёд, утыкаясь лбом в разноцветный затылок. Дотронуться везде, притянуть ближе — он тянет податливого парня за плечи и того прошивает очередной волной удовольствия, проносящейся по телу. Мир сужается до мощного тела Бакуго, вновь с силой вжимающего его в кровать, до пьянящих стонов, летящих прямо в ухо, и слов «Я… сейчас…», после которых толчки внутри стают ещё более рваными, а стоящий колом член накрывает грубая рука и совершает быстрые движения вверх-вниз в такт толчкам. Последней каплей стала особо резкая фрикция, которая, пульсируя, снова попадает прямо по бугорку простаты, и судорога наслаждения мгновенно пронзает тело, вышибая воздух из легких в самом громком, смешанном с поскуливанием, стоне. Эхом над ухом раздался такой же хриплый стон и сквозь сладкую негу Шото почувствовал, как член выскальзывает из дырочки, а Бакуго, тяжело дыша, откидывается на спину, увлекая Тодороки за собой. Несколько минут они молча лежат, восстанавливая разум и дыхание. В голове восхитительно пусто и легко, тела тянут приятной усталостью, а ещё Тодороки чувствует странное желание чихнуть. Он переворачивается набок, укладываясь на руку Бакуго, и чешется кончиком носа о его щеку. — Ты как? — озабочено спросил Кацуки, поворачивая голову, и наткнулся на удивительно мягкий взгляд из-под длинных ресниц, которым позавидует любая модель с жалкой пластиковой подделкой вокруг глаз. — Лучше некуда, Кацуки, — честно ответил Тодороки и провёл пальцем по прикушенной губе парня. Когда успел только. Он аккуратно поцеловал ранку и с улыбкой добавил:  — Завтра ты и сам почувствуешь насколько. Бакуго только усмехнулся — в этом-то он не сомневался, некая хитринка, которая промелькнула в разноцветных глазах перед улыбкой, была уж очень многообещающей. Но промолчать не смог: — Кажется, кто-то всё же забыл своё имя. — Ничего страшного, ты напомнишь. Бакуго перемахнул на другую половину кровати, чтобы укрыть Шото от небольшого потока воздуха из открытого окна, и они провалились в крепкий безмятежный сон, согретые теплом друг друга.