Касаться

Адриан вырвался из дома в настежь распахнутые знакомые школьные двери, будто раненый олень, долгое время проведший под строгим взглядом заботливого ветеринара, наконец отпущенный в родной, пахнущий свежим летним дождем, лес. Он любил школу: любил одноклассников, друзей, любил учителей, пусть и лоснящихся строгостью, но, по сравнению с отцом, казавшихся живыми сгустками теплой доброты. Любил Луку, больше всего на свете любил Луку - своего Луку, так часто и надолго оказывающегося, по вине Адриана, недоступно далеко и в то же время все ближе и ближе. Лука - парадокс парадоксальности, и за это Адриан его обожал. Потому что никто, кроме Луки, как ему казалось, не сможет полюбить не Адриана-обложку-журналов-и-первого-красавчика-школы, а Адриана настоящего: с его заскоками, с его проблемами и невыносимым одиночеством не снаружи - внутри, скрытого за маской веселья и идиллической, богатой, беспроблемной жизни. Школа - место, роднее дома, лишь потому, что дом - место, где тебя любят, по-настоящему любят и по-настоящему ждут. И Адриан не знал, правда не знал, любит ли его отец. Любит ли его вообще кто-нибудь, кроме Луки со двумя стаканчиками дешевого остывшего кофе и широкой-широкой улыбкой при виде снова свободного Адриана. Адриан бы хотел поцеловать его - вот так, при всех, а потом исчезнуть. Вместе с Лукой испариться, провалиться сквозь землю куда-нибудь далеко-далеко, подальше от холодного хмурого взгляда Натали и отца. Если бы тот когда-нибудь смотрел на него, Адриан был уверен - его взгляд был бы равнодушным. Но он не смотрел. Даже сейчас, посреди шумного школьного двора его заменяла сухая Натали, внимательно следящая за каждым движением тех, кто приближался к Адриану - и Луки в том числе. Лука протянул ему стаканчик с кофе, пожал руку, по-дружески приобнял за плечи и шепнул на ухо, что в следующий раз запрёт Адриана, привяжет, прикуёт к себе и никогда-никогда больше не позволит ему пропадать. А еще - что очень скучал. Поцеловать его хотелось так сильно, что воздух вокруг них на мгновение сгустился до липкого тягучего тумана с витающими вдали размытыми лицами, и единственно-четкое, родное лицо - Лука. И Натали, глазами-лучами прожигающая их почти насквозь. Адриан почти ее ненавидел, правда, хотя прекрасно понимал: не будь ее здесь - ничего бы не изменилось. - Идем, - Лука потянул его за рукав футболки, и Адриан, стараясь не оглядываться на все никак не уезжающий автомобиль, послушно последовал за ним, другой рукой вцепившись в бумажный стаканчик, словно в талисман удачи. - Ох, Адриан, сейчас на тебя кровожадно накинется половина школы - готов? - Не половина, - Адриан широко улыбнулся, озираясь по давно выученному зданию. - Они уже привыкли давно, никакого ажиотажа быть не должн... Его перебил Нино, накинувшийся сзади тяжелым тюком и едва не поваливший Адриана на пол вместе с кофе и Лукой. Повалила Хлоя: правда, только его и кофе - Лука успел благоразумно отступить в сторону, с добродушной улыбкой взирая на бесславно поверженного Адриана в липкой черной лужице, придавленного сверху визжащей мадемуазель Буржуа и не отстающим от нее Нино, корящим "пропавшего, пропащего и бессовестного" Адриана на все лады. Тот успевал только вяло отбиваться и предупреждать подступивших одноклассников, знакомых и - мерзкое слово - фанаток, что ближе подходить не стоит. Слушать его, разумеется, не собиралась ни тут же присоединившаяся к суматохе Аля, утащившая за собой и бесконечно извиняющуюся Маринетт, ни еще десяток свалившихся тел, потерявших даже, кажется, повод такого бурного веселья, спешащих просто присоединиться к царившей идиотии. - Помоги, - Адриан умоляюще уставился на него из-под не перестающей ворковать Хлои, и Лука мягко рассмеялся, протягивая теплую ладонь и вытаскивая его из самого центра орущей кучи. Адриан смущенно потупился, на всякий случай отступая к окну - подальше от центра бардака: - Ну кто бы мог подумать? - Кто бы мог подумать, что ты опять пропадешь черт-знает-куда, - рявкнул Нино, ловко поднимаясь на ноги и небрежно отряхивая пыльные коленки. - Не будь ты моим лучшим другом - я бы тебе врезал, Адриан Агрест. - Не нужно, - Лука нахмурился, инстинктивно вклиниваясь между ними. - Все в порядке. - Очень даже нужно, как по мне, - Аля, тоже резво вскочила на ноги и встала перед Лукой, уперев руки в полные бедра. Маринетт за ней только стояла столбом и смотрела в пол, не решаясь поднять взгляд и сказать хоть слово. - Адриана ничему жизнь не учит! - Прекратите, - Лука серьезно посмотрел на них, отступая назад, ближе к Адриану, и протягивая ему собственный, полупустой стаканчик. Агрест потеребил его в руках, провел большим пальцем по краю пластиковой крышки, касаясь, казалось, дыхания Луки. - Вы ведь знаете, что его вины в этом нет. Нино? - Знаю, конечно, - тот махнул рукой, прогоняя совсем недавнюю обиду в голосе, и широко улыбнулся. - Дай хоть обниму тебя, блудный сын. Не бойся, если бить буду - то несильно. Для профилактики. Адриан почувствовал, как с души срывается и падает вниз огромный ком, когда друг заключил его в крепкие, совсем не похожие на Луку, но все еще родные, привычные объятия, похлопывая ладонью по спине. К ним тут же присоединилась Аля, за ней - донельзя смущенная Маринетт, и окруженный со всех сторон дружеской теплотой Адриан не смог удержаться от радостно-облегченной улыбки. Школа - его дом. В ней есть друзья. Есть Лука и его стаканчик с кофе, трепетно прижатый к груди. Есть громкий, разрывающий коридор звонок, тут же разбивший их дружную маленькую кучку. Лука только успел поймать его за запястье и напомнить про туалет после урока - будто Адриан мог забыть. Забыть про редкие моменты, когда он может безбоязненно касаться Луки, прижиматься к груди и сцеловывать с чужих губ терпкий кофе - никогда в жизни.

***

Запертые в кабинке в опустевшем туалете наедине только с гитарой Луки, тесно прижатые друг к другу, они могли, наконец, делать то, что хотелось на протяжении всех тех недель, что Адриан был заперт в своей уютной клетке наедине с собой и толстыми книгами. Губы у Луки - сухие, отдающие недавним кофе и мятной пастой - Адриан любил сейчас больше всего на свете. Его губы и пальцы, аккуратно, осторожно прослеживающие четкий контур скул; глаза с плещущимся внутри странным, непонятным Адриану выражением и родинка у ключицы, открывшаяся сбитым Адрианом воротом свободной футболки; мягкие пряди, приятно скользящие сквозь пальцы - всего Луку Адриан любил сейчас больше всего на свете. - Скучал, - Лука сбивчиво ловил губами его ухо, отдаваясь мягким шепотом. - Как же я скучал. Как волновался, мальчик мой, милый. Обещай мне больше так не делать: не сбегать, не молчать, не слушать весь бред, что я тебе говорю. Слушай только одно, услышь только одно: люблю тебя. Люблю тебя, Адриан, люблю и не отпущу никогда, если сам не захочешь. Адриан тонул, впитывая в себя, словно губка, каждое слово, эхом отдающееся в мозгу, патокой растекающееся внутри. Чем же он заслужил Луку, что он такого сделал хорошего - в этой жизни, в прошлой, позапрошлой - чтобы сейчас ловить его голос, звездами рассыпающийся в висках. Лука сводил его с ума - уже свел своими невозможными длинными пальцами, своим приглушенным шепотом, и Адриан готов был продать душу, чтобы все так же оставаться в его власти. - Я никогда не захочу, - он оставлял короткие поцелуи на чужой шее, ключицах, и Лука едва ощутимо вздрагивал от каждого прикосновения, будто прошибаемый током. - Вечность проведу с тобой - хочешь? Каждое мгновение моей вечности - твое, слышишь? Забери меня. Забери мое сердце, душу, каждую частичку - все твое. Я никогда. От тебя. Не уйду. Он разрывался на части. Его разрывал на части Лука, легко касаясь губами полузакрытых век, сцеловывая, казалось, не выступившие еще слезы. Лука - человек, понимающий его боль, как Адриан понимал его - боль, отдающая осколками разбитого вдребезги сердца. Лука был разбит своей любовью: чувством, хватающим за грудки и не дающим вздохнуть, кружившем в быстром танце, лишенным ритма, смысла и надежды на хороший конец. Адриан был разбит не Леди - отнюдь, она осталась в его сердце красноватой дымчатой лужицей, давно забытой и прощенной. Леди была не при чем - она не причинила ему и толики боли, разве что опыт, приведший его к Луке, и Адриан был ей только благодарен. Его разбил отец - своим равнодушием, своим существованием-призраком, и Адриан словно был сиротой еще при живом, самым родном, как должно было быть, человеке. Адриан не чувствовал себя сыном Агреста - он чувствовал себя потерянным маленьким мальчиком, которого нашел Лука. И он бы плакал, обязательно плакал, не накрывай его веки Лука теплыми влажными губами. Они понимали друг друга, меняясь болью, деля ее на двоих, будто кусок сладкого вишневого торта. Вот только торт - сгнивший насквозь, изъеденный червями, сладким не был вовсе. Но он был общим. И с Лукой - его Лукой - Адриан был на готов на все, что угодно, лишь бы действительно был шанс остаться с ним навечно. Отдать все, что есть, что будет, только бы любить его. Всегда.