История болезни

Сквозь покрытые белыми решетками окна пробивались раздражающие лучи солнца. Его кровать стояла прямо под окном. Остальные обитатели курорта считали это место элитным. И считали они так только потому, что им никогда не приходилось ворочаться рано утром, еще до подъема, пытаясь спрятаться от вездесущего солнца. Все кровати скрипели. И всех постояльцев это сильно раздражало. Любимчиками отдыхающих были те, что заслужили честь быть привязанным к койке ремнями. Они не двигались. И не издавали лишнего шума.        По утрам здесь было невыносимо ярко. Проклятое солнце освещало белые стены и белый деревянный пол. Везунчики, проснувшиеся пораньше, в полной мере ощущали ослепительно невыносимую силу солнца. Открыть глаза в такое время было самым трудным. Порой обитатели вставали с закрытыми глазами, а открывали их только выходя в искусственно освещенный коридор.        Новые постояльцы несколько первых ночей мучительно привыкали к новой обстановке. А новые постояльцы появлялись постоянно. И «старички» ругались благим матом, пытаясь заткнуть бессильно рыдавших в ночи новичков.        Сегодня было особенно шумно. У кого-то из соседней палаты случился приступ паники. И Антуан долго слышал злые скорые шаги санитаров. Тихие вскрики боли бедного пациента. Тупые удары дубинкой. Но со временем к этому привыкаешь. Проклинаешь мерзких санитаров глубоко в душе, но ничего не можешь поделать. В таком месте лучше быть невидимкой.        Размышления и проклятия всегда прерываются пронзительным криком медсестры. Значит наступило время подъема. В палату бесцеремонно, будто в свои владения, врывались здоровые санитары. Отстегивали буйных любимчиков. А дальше постояльцы курорта направлялись в ванную комнату.        Состояние пациентов сильно разнилось. Многие были в состоянии вести долгие беседы о важном, могли сами за собой ухаживать. А некоторые были настолько изранены ударами собственного разума, что больше не представляли ценности для человечества. Они были технически функционирующими людьми, но это была лишь оболочка, а внутри них была пустота. Антуан походил скорее на первый тип. Хотя иногда он впадал в ступор, но по большей части был похож на вполне здорового человека.        Дальше пациенты собирались для приема необходимых лекарств. Нескончаемая очередь из людей и не совсем людей. Кто-то разговаривал с товарищами, кто-то разговаривал с собой, кто-то просто тупо смотрел в пол или на стену. Пилюли необходимы. Так всегда говорит врач. Он хороший человек, просто выполняет не хорошую работу. А может он и не знает о зверствах санитаров. В любом случае, Антуан верил ему. Пилюли важны.        За завтраком безжизненные тела давились едой, которую насилу пропихивали санитары. Другие же постояльцы, хоть и без особого энтузиазма, но самостоятельно глотали мерзость. Штука в том, что если ты не ел, то тебя переводили либо в ранг овощей, либо в ранг буйных. Тут уже неважно, итог все равно один — кормить тебя будут насильно. Вставать из-за стола раньше команды нельзя, иначе станешь буйным. А вот после извещения о том, что время завтрака подошло к концу, по всей столовой разносился гулкий выдох глубокого облегчения. Потом — деревянный скрип отодвигающихся скамеек и шумные постукивания подносов с тарелками.        Наступало время постояльцев. Иначе оно называлось «свободное время». Можно было пойти и прогуляться во дворе. Или поиграть в шахматы или шашки с овощами. Можно было также почитать книги из местной библиотеки. Ну собственно и все. У пациентов не должно быть большого выбора. Большинство здешних обитателей собиралось в главной комнате. Она представляла собой обычную комнату, только очень белую. У окон, в ряд стояло три стола, в столешницы которых была впечатана шахматная доска. А фигурки можно было взять у надзирающего, который заседал прямо напротив окон, в небольшой кабинке за решеткой.        Слева от окон стояли полки с умирающими книгами. Они были грязные, замызганные чем-то отвратительным, потертые и порванные. Их уже давно никто не читал. С одной стороны, потому что для пациентов книги были уже не важны, их более ничто не интересовало. А с другой стороны, были все-таки люди, которые и хотели бы окунуться в свободный мир, но внешний вид этих маленьких вселенных отбивал всякое желание читать.        Двор — чуть ли не единственное место, где человек мог почувствовать себя человеком. Здесь тоже постоянно дежурили санитары, слонялись взад и вперед, маячили у решетки. Но их тяжелые злые шаги заглушала трава. Здесь ее было много. Двор с трех сторон был окружен железным забором, а с четвертой стороны был заключен двухэтажным зданием из коричневого кирпича. От здания ко двору вела дорожка из темного камня, которая проходила сквозь кирпичную арку с зубчатыми железными воротами.        Главной достопримечательностью был гигантский столетний дуб. Антуан его очень любил. Это дерево в какой-то момент стало для него символом борьбы. Дело в том, что дуб рос прямо на окраине двора, у забора. И большая его часть находилась на территории курорта. Но, видимо, даже дерево чувствовало гнетущую атмосферу этого места. С определенной точки двора, было видно, что дуб всем своим огромным телом стремился на волю. Его ветки давно уже перекинулись за забор, и теперь он тяжко наваливался на железо. Будто старался сломать эту преграду.        Вскоре раздавался звон колокольчика. Это означало, что нужно было прекратить отдаваться себе самому. Теперь надо было снова стать бездумным телом и отправиться на обед. И здесь все было то же самое. Насильники вновь впихивали еду в рот овощам и буйным. Другие давились сами. Сидели тихонько, лишь бы их не заметили.        Потом опять время покоя. Пациенты разбредались по своим палатам. Кто-то тут же проваливался в сон. Кто-то смотрел в потолок. Но все были безмолвны. Это было время тишины. Обычно здесь всегда был неоправданный шум. И не всегда он исходил от постояльцев. Санитары часто кричали, просто от скуки, или ради запугивания. Они твердо были уверены, что страх — лучшее лекарство от всех болезней.        Безмолвное время заканчивалось. И наступало пора ужина. И все по новой.        Время вечерних пилюль. И все по новой.        Вечером избранные счастливчики отправлялись на банные процедуры. Но и там нельзя было остаться наедине со своими мыслями. Санитары внимательно следили за каждым твоим движением по твоему собственному телу. И никто не знает, за чем именно они следили. Но они следили, почти не моргая.        После ванн наступало время отбоя. Тяжелое время для санитаров. Многие постояльцы очень не хотели снова оставаться во тьме, наедине со своим разумом. Они кричали, отбивались, впадали в панику и истерику. Санитары бегали от палаты к палате, от койки к койке. Разрывались руганью и угрозами, махали дубинками и кулаками. Когда же все обитатели были разложены по кроватям, некоторые прибитые ремнями, свет выключался. И снова наступало безмолвное время, часто прерываемое дрожащим скрипом кроватей и тихими рыданиями новичков.        Так заканчивался день. Еще один день в клинике для душевнобольных.