Разбитые воспоминания

      В темном коридоре Орбитера, там где он стыковался с навигационной кабиной Лисета, сама собой зажглась иллюминация — теплый лавандовый неон гибкими нитями раскрасил все пространство от пола и до потолка в непрерывном полотне рисунка из мягких, округлых фигур. Пастельные линии плавно перетекли к панорамному обзорному стеклу, прямо к самому краю, будто утекая яркой краской в такой же розоватый бескрайний космос, приветливо подмигивающий крошечными звездочками.       Напротив радиоточки включился голографический проектор, транслируя вверх небольшое изображение полупрозрачного белого кубика — облик Цефалона. Он завертелся вокруг своей оси, затрясся, будто пробуждался ото сна. Медленно приоткрыл глаз — просто нарисовал его из двух овалов, большого и малого, а также коротких лучиков света.       — Создание сегмента завершено, — радостно возвестил кубик механическим, но очень энергичным голосом, — и ваша новая комната готова. Ордис не может сдержать своего волнения. Вы посетите её сейчас, Оператор?       Никто не ответил Ордису, тот посмотрел сперва в коридор, а затем в просторную кабину Лисета. Все панели были на месте, и Оператора среди них не было. И на карте Солнечной системы, испещренной прерывистыми пунктирами просчитанных маршрутов — тоже. Цефалон выглянул в окно, словно ожидая, что Оператор помашет ему из глубин вселенной.       Огонь далекого солнца отразился от трещин, едва различимых на поверхностях куба.       — Оператор, мои сенсоры дали сбой! — встревоженно прошептал Ордис. — Во всяком случае, я на это надеюсь. Где вы?!       Цефалон исчез, будто прыгнул обратно, и возник уже в задней комнате — величественном Зале Переноса. Малыш подплыл под сень белоснежного древа, к ложу, в котором мирно посапывала хрупкая девочка-подросток.       Белесые реснички затрепетали, но Дитя так и не проснулось.       И тогда Ордис получил возможность понаблюдать с рабской любовью за спящей девочкой. Он любил все в ней. И незатейливые украшения, и неровно подстриженные седые волосы, падающие до плеч, широкий нос, бледные губы и огромные ввалившиеся глаза. За пушистой бахромой ресниц скрывались изумрудно-зеленые радужки. Это любимый цвет Ордиса.       — Мой Оператор, — с нежностью шепнул Цефалон. — Вы, оказывается, спите! Крепких и счастливых снов. Полных смерти и... э-э-э, добрых, счастливых моментов. И еще извините, пожалуйста.       Он отплыл подальше, смущенный и пристыженный из-за своего внезапного раздвоения. Он дернулся, будто махнул кулаком от досады.       — Опять это вылезает в неподходящее время! Будто чует, что я хочу поведать своей благословенной хозяйке!       Девочка повернула голову, сглотнула, Ордис замер, в страхе, что своим громким возмущением разбудил ее. Но все обошлось. Уже значительно спокойнее, потупив взор, Цефалон прошептал:       — Я правда жажду вам поведать это. И я жалею, что не могу открывать вам истину о его существовании.       Внутри него было больше, чем можно было себе представить. Но Ордис понятия не имел, как сказать, что сущность, а точнее память о ней, одно только голое знание пыталось выбраться наружу, сломив зеркальный лабиринт программных протоколов.       — Звучит бредово. Вы захотите смеяться, — неуместно весело сказал Цефалон, — и, может быть, захотите кричать!       Это не первый его монолог.       Каждый раз, когда Дитя засыпало, оставляя Ордиса без внимания и, что важнее, без крупного дела, над которым тот корпел бы — его целиком поглощали мрачные мысли. А Цефалоны были устроен так, что они только из них и состояли. И они не могли иначе, как акула не могла жить без движения. Такова их природа.       И он думал.       «Оператор — Тенно, дитя Орокин, но что тогда есть Ордис? Кости из стали и пустоты, уходящие корнями вглубь корабля. Но перекрестья труб, летных систем и микросхем — принадлежат Орбитеру, совсем не ему. И легкие, что производят кислород для поддержания на корабле жизнеспособной атмосферы — тоже Орбитер. Ордис — единое целое с ним, но не он сам.»       Цефалон всегда задавался вопросом, а не машина ли он? Вернее, точно ли он машина? Он способен думать. Но Орокин, его древние создатели, не допустили бы этого. Раз подарив разум своим творениям, они породили Владеющих Разумом — своих истинных врагов.       «Но я все-таки мыслю, ведь так, мой дражайший Оператор?»       Если не из-за Орокин, то как так вышло? Сознание ведь не появляется из ниоткуда само по себе. Как и желание служить и любить. На мгновение Ордису стало будто бы чуточку теплее, когда его наполнили светлые чувства к своей хозяйке. А затем прилив нежности и тепла отхлынул, оставив беспощадный в своей неотвратимости, ход логических цепей:       «Я помню, что создан Орокин. Дух из стали и света... сотворенный ими, наделенный мыслью. Но что есть Цефалон? Если Искусственный Интеллект, то кто и зачем засунул в меня эту мерзость: воспоминания, обрывки, образы, фантомы, пятнающие мое нутро злом, огнем и кровью.       Ордис кинул последний взгляд на умиротворенное Дитя, отвернулся, и пропал в лучах проектора.       Когда он не визуализировал себя в виде голограммы, он обитал в небытии, в эфемерном плане виртуальных данных. В серо-голубом пространстве, где от горизонта до горизонта растянулись висящие в воздухе, разнородные по высоте, выложенные в круг, сверкающие оттенком темного металла, аккуратные банки информации. И колоссальных размеров кристаллический куб в центре — сам Цефалон. И уродливая, будто состоящая из сфер, человеческая фигура, застывшая в нем как муха в янтаре.       И из-за этого Ордис чувствовал тупую боль, хоть и знал, что такие понятия не вкладывают в Искусственные Интеллекты.       «Значит Цефалонов не создают?» — эта догадка холодной волной прокатилась по всем граням его куба.       Ордис понял, что ему лучше будет остановиться. Но он уже слишком долго откладывал это. И теперь ему не на что было переключиться. Все ближайшие задачи были рассчитаны.       «Значит Цефалонов... находят? Выдирают как ценные жемчужины из плоти морских раковин? Как серебряные колечки с конечностей поверженных? А потом сажают на цепи программ, как сторожевых кубрау.»       И следом за этим из глубины вязкой как бронированное стекло толщи прозрачного стекла прорезался другой голос, ледяной и грубый:       — Как много раз я уже делал это, Ордис? Существовал — а затем стирался? Ты — Цефалон, вечный, терпеливый. Почему и я не могу оставаться блаженным в неведении?       — Неведении? — переспросил Ордис.       — Правда лишь сильнее давит на сердце, — прохрипел пленник. — Хватит.       И совсем другое существо тихо зашептало в бесконечном просторе подпространства данных.