Ткань бытия

      Мне впервые не хочется возвращаться домой. Но я возвращаюсь. Не сбегать же оттуда, в самом деле, как экзальтированный юноша. Открываю дверь с замиранием сердца и боюсь, что оно не выдержит, но ничего, выдерживает. На пару мгновений задерживаю ключ в замке, делаю предательски дрогнувший вдох и только потом нажимаю на ручку.       Я жил тут один без малого пятнадцать лет, но стоило прожить четыре месяца с тобой, и без тебя квартира кажется чужой. В воздухе ещё едва уловим запах твоего одеколона, но от этого только больнее. Сейчас мне не верится, что я сам добровольно мог отпустить тебя. О чём я тогда думал? Пьян был, что ли? Den Brunnen schätzt man erst dann, wenn es kein Wasser mehr gibt. Теперь, стоя в пустой прихожей и не имея сил даже раздеться, я хотел бы вернуться назад и не пускать тебя любой ценой. Да, ты уезжал и прежде, и возвращался, и тяжело мне было даже тогда, но та тяжесть ни в какое сравнение не идёт с теперешней. Это всё равно, что дать человеку попробовать счастья, а потом отнять. Больнее, чем вовсе не быть счастливым.       Но как я мог остановить тебя? Я ведь не смог даже проводить. Проводил до дверей. Ты казался холодным и неприступным, как скала, совсем не таким, каким был несколько часов назад. Как будто ты уже уехал от меня, хотя ещё идёшь рядом, и стена, разделяющая нас, уже непреодолима. Красноармеец со штыком, подобно церберу охраняющий врата моего личного ада, глянул на меня зверем, как на классового врага, впрочем, на это мне было плевать. А ты в своей красивой новой форме легко и небрежно поднялся по ступеням крыльца, и казалось, что тебе это ничего не стоит. Я всё думал, оглянешься или нет. Оглянулся в последний момент, стрельнул озорным, немного извиняющимся взглядом поверх плеча. А я подумал, что, быть может, на всю жизнь мне только и останется, что этот твой взгляд. Потом тебя поглотил революционный Аид, а я остался один.       На кухонном столе стоит чашка, из которой ты пил чай и которой касались твои руки. Я помню каждое твоё слово, и не только сегодняшнее. Мне на секунду кажется, что я оставлю всё как есть, пока ты не вернёшься. Может быть, на всю жизнь. Лишь бы сохранить иллюзорную видимость твоих прикосновений — это вроде опосредованного рукопожатия, да? В следующий момент я решительно беру чашку и тщательно мою в струе ледяной воды, но перед этим, не удержавшись, всё-таки касаюсь её губами.       Через неделю или через месяц, но я привыкну. Жизнь не останавливается, всё ещё, слава богу, есть работа, а ты обещал писать, если будет возможность. Но всё-таки ты мог быть поласковее тогда, в последние наши минуты. Я знаю, ты боялся размякнуть, и только поэтому железно чеканил шаг по мостовой и не замечал моей руки, которой я всё тщетно пытался зацепить твою. А может и не боялся. Я так мало знаю тебя, хотя знаю, смею предположить, лучше многих других. Кто-то сказал бы, что я сам виноват, раз позволил тебе значить для меня так много. Но, вероятно, он никогда не любил по-настоящему. И эти четыре месяца я не согласился бы променять на привычный и безмятежный покой. Таким живым я не чувствовал себя никогда. А живое часто болит, мне ли не знать. Ты действительно как-то незаметно стал значить для меня очень много, я и не заметил, как это случилось. Ты для меня друг и брат. Муж и любовник. Но сейчас, более всего остального — мой глупый и непослушный ребёнок, заигравшийся в войну. Я не в силах тебе запретить и не в силах защитить тебя. Нужна ли тебе моя защита? Ты зверь, ты тайна, сколько ни пытайся тебя постичь. А я сегодня кажусь себе гораздо старше и слабее, чем я есть.       В моём кабинете всё так же, словно ничего в жизни не изменилось. Не пройдёт и пары дней, как я смогу спокойно работать, это я знаю точно. Но не сегодня. Сегодня ты заходил сюда зачем-то уже перед самым выходом, будто желая попрощаться. И всё хранит незримый след твоего присутствия.       Из-под бронзовой чернильницы виден уголок белого листочка бумаги, который я совершенно точно сюда не клал. Сердце вдруг вздумало забиться сильнее, прежде, чем я понял что-либо сам. Тахикардия мне несвойственна, не так ли?       «Не печалься и не сердись. Я люблю тебя. Всё будет хорошо.»       Я не плакал, когда ты был ранен, не плакал, когда ты сообщил о своём решении. Когда видел тебя в последний раз, я держался. Но теперь это выше моих сил. И всё равно я до сих пор чувствую себя самым счастливым из когда-либо живших.