Ткань бытия

      К вечеру дождь совсем разошёлся. По неосвещённым, насквозь отсыревшим улицам Женя пробирался домой. Он почти не чувствовал ни дождя, ни темноты, ни ползущего под шинель холода, ни сапога, что ни с того ни с сего подло натёр ногу. Всё это привычно долетало откуда-то снаружи и не касалось ума. Сколько времени прошло, как уехал от Генриха — не считал. Вроде бы, почти полгода. Сколько продолжались безуспешные поиски — тоже давно сбился со счёта. Идя мимо с детства знакомой церковной ограды, мимо тёмного церковного двора, не думал ни о чём, хотелось только прийти домой, может быть, выпить чаю и уснуть, и избавиться от мучительной пустоты в голове и в сердце. Чтобы проснуться и начать всё по новой, но вдруг хотя бы завтра что-нибудь изменится? Сегодня был трезв. Впрочем, сомнительное достоинство. Камень на душе давил вполне ощутимо.       Промчавшийся в сторону Елохова лихач обрызгал водой из лужи. Сил оставалось только на то, чтобы беззвучно выругаться. «Даже странно, что не налетел», — хмыкнул про себя Женя. Это стало бы закономерным завершением отвратительного дня.       Проходя под окнами, почти машинально глянул вверх. В большой комнате уютно горел свет. Не будь так погано на душе, может быть даже нежная, щемящая ностальгия проснулась бы на мгновение. Хотелось скорее туда, в тепло и сухость. К потрескивающему самовару, к родителям с их мирными заботами, к соседским разговорам на кухне, может быть даже к книгам. Нет, возвращаться трезвым, определённо, было в тысячу раз приятнее.       В неосвещённом дворе под козырьком двери маячила чья-то фигура. Женя машинально сунул руку в карман и прищурился, вглядываясь в темноту. Фигура вдруг подняла голову и метнулась навстречу, оказавшись Генрихом. Он был вдрызг мокрый и несчастный.       — Женя! Умоляю тебя, пошли домой, — зачастил он сходу, хватая под локоть. — Я больше не могу так.       — Нет, нет, ну зачем ты… Я не пойду. Зачем ты пришёл? — Женя хотел было увернуться, но не успел и оказался пойман в сырые дрожащие объятия, сдаваясь, погладил Генриха по спине. — Ты совсем не бережёшь себя.       — Это ты меня не бережёшь, — Генрих даже не пытался скрыть в голосе язвительный упрёк.       По волосам его стекали струйки воды. Женя вздохнул. Разумеется, ни о каком возвращении и речи быть не могло. Но что это? Вроде бы отголосок тепла, такого ненужного и опасного сейчас, шевельнулся в груди.       — Так не пойдёшь? — едва слышно спросил Генрих.       — Нет. Где твой зонт?       — Забыл. Тебе не полегчало?       — Как видишь. Знаешь что, — Женя, не позволяя себе размягчиться, всё же почувствовал, как крохи теплоты проникли-таки в голос. — Сейчас мы поднимемся ко мне. Я тебя не отпущу в таком состоянии.       — Никуда не пойду, так и замёрзну здесь, — сварливо пробормотал Генрих, но к двери, однако, пошёл, ведомый под руку, взошёл по истёртым ступеням.       Женя заранее решил, что не позволит себе ничего лишнего, и держался преувеличенно отстранённо, но, не пройдя и одного пролёта, не выдержал сам и во тьме подъезда схватил Генриха, прижал его к себе, всё ещё трясущегося от холода, худющего, мокрого и родного. Не видел его лица, но губ коснулись его губы, и щеке стало мокро, и духи его цветочные защекотали нос. Генрих молчал, вцепившись Жене в бока, и целовал осторожно и доверчиво, и Женя ничего не мог поделать, кроме как держать его в руках, как большую диковинную птицу. Вдруг наверху хлопнула дверь, Женя почувствовал, как Генрих замер, и почти оттолкнул его от себя, а потом порывисто и грубовато схватил за руку и потащил наверх.       Всегда странно было приводить его к себе домой. Странно было видеть всё вместе: знакомые с детства предметы, запахи, сумрак коридора, двери, на косяке одной из которых ещё оставались пометки, которые делал отец лет двадцать пять-тридцать назад, когда Женя рос, шкафы, столы и диваны, письменный стол, виды из окон и цветы на подоконниках, родители, всё такое своё, знакомое ещё задолго до Генриха — и он посреди этого. И при этом, как ни странно, всё это казалось невероятно правильным. Неправильным было только одно: несчастный, совершенно убитый его вид, которому виной только он, Женя.       Из-за одной из дверей высунулась любопытная соседка и, увидев Генриха, обрадовалась.       — Генрих Карлович! Как хорошо, что вы зашли. У меня Славка третий день с температурой, всё кашляет и кашляет…       — Что с вами делать, посмотрю, — вздохнул Генрих и сам, кажется, несколько приободрился.       В ванной Женя поливал ему из большого эмалированного кувшина и ничего не мог с собой поделать, всё любовался его сильными и аккуратными руками, изящным рисунком вен, кольцом с топазом на безымянном. Потом, не спрашивая, взял полотенце и принялся вытирать его волосы, совершенно промокшие под дождём, поникшие и поблекшие, из золотистых превратившиеся в тускло-серые. Генрих послушно опустился на стул и не сопротивлялся, и от этой картины щемило сердце поболее, чем ото всех его недовольных стенаний и просьб.       Разжёг самовар и пошёл к себе, и, пока шёл, слышал из-за двери такой непривычный здесь и такой знакомый по квартире на Чистопрудном, строгий и врачебный голос Генриха. И кашель Славки, и бабьи причитания соседки, потом снова голос Генриха, уже весёлый, и её смех над какой-то его шуткой. Женя и сам невольно улыбнулся. Генрих бывал здесь считанные разы, а уже успел влюбить в себя обитателей квартиры. Сам Женя и то был с ними в гораздо более прохладных отношениях, хоть и жил теперь здесь постоянно.       Генрих пришёл, когда чай уже был готов. Что ни говори, а всё же с его появлением уютнее становилось даже здесь, в и без того насквозь родном доме. Горела одна зелёная настольная лампа, погружая комнату в таинственный полумрак. Самовар всё ещё приглушённо клокотал на столе. По тёмному окну, за которым бушевало ненастье, за слегка задёрнутой тюлевой шторкой, подсвеченные зеленоватым светом, ползли извилистые побеги герани и пеперомии. Женя курил на своём диване, закинув ногу на ногу. Было прохладно, но насквозь промокшую шинель всё же пришлось снять, в ней было ещё хуже.       — Подозреваю бронхит, — озабоченно пробормотал Генрих, входя и отряхивая зачем-то рукав. — Но ничего, поправится. Я помогу.       — Ты ко мне из дома? — быстро спросил Женя, держа тлещую папиросу около губ, но не затягиваясь.       — Нет, из больницы.       — Тебя же надо накормить. Подожди.       Оставил Генриха наедине с его неуверенными протестами, вышел на кухню с папиросой в зубах. Собственная усталость как-то забылась, даже знобить перестало. На кухне возились соседи и пересказывали друг другу газетные байки. Странно было под их нестройный гомон в родном доме греть для Генриха ужин, но, с другой стороны, что теперь не странно?       Генриха застал стоящим у книжного шкафа, что за диваном. Он по своему обыкновению по-свойски перебирал книги, точно был здесь в первый раз.       — У тебя тут такое гнёздышко, — довольно сообщил он. — И в то же время крепость. Которую приступом не возьмёшь, и тебя самого чёрта с два отсюда выманишь. Ты что, занимался математикой?       — Генрих, я же артиллерист. Что ты в самом деле… Ешь лучше. Селёдку не предлагаю. Да её и нет.       Лёг на диван, закинув руки за голову и наконец-то освободив ноги от сапог. Генрих подошёл и сел рядом.       — Без тебя не буду.       — Генрих, твою же мать, откуда ты такой упрямый? — Женя бессильно застонал и заворочался.       Дело было даже не в том, что и на одного-то тут едва хватало. Впрочем, и в этом тоже. Необходимо было сперва позаботиться о Генрихе, и уж потом, если останутся силы, о себе. Генрих же снова всё усложнял.       — Я обедал в управлении, — соврал Женя, смягчившись. — Я попью с тобой чаю. Там ещё, кажется, варенье оставалось вишнёвое. С косточками, как ты любишь.       Удалось уговорить, и стало хоть немного спокойнее. Генрих отогрелся и выглядел повеселее, похожий на воробья или синицу, всё ещё слегка взъерошенный после того, как Женя вытер его полотенцем. Казалось, он снова стал самим собой, и беззаботно рассказывал что-то, будто всё в порядке. Даже не лез целоваться, даже ни словом больше не упрекнул. Только, притулившись рядом пить чай на поющем пружинами диване, погладил покрывало, задумчиво и мечтательно проговорил, тая в голосе нежность:       — Вот тут ты, значит, спишь. Без меня… Может быть, я тебе хотя бы снюсь?       При упоминании о снах Женя вздрогнул, чуть не расплескав чай.       — Я помню о тебе. Всегда, — коротко ответил он.       Вскоре погасло электричество, пришлось зажечь свечи и керосин. Генрих посидел ещё немного, с сорочьим любопытством порылся в ящиках стола и на книжных полках, рассказал пару больничных случаев, повздыхал и засобирался домой.       — Останься, — предложил Женя, представив, куда предстоит отпустить Генриха. — Куда ты пойдёшь? Дождь, темно. Я постелю тебе в гостиной.       — Постелю… В гостиной… — Генрих иронически хмыкнул, поднимаясь. — Нет уж, пойду. Ты не идёшь — дело твоё. А мне надо домой.       По-хорошему надо было проводить его, но известно, чем это кончится. Генрих снова будет умолять остаться, снова рвать душу, и может быть у него даже получится, но тем хуже, совсем ни к чему это теперь.       — Там дождь, ветер и бандиты. А проводить я тебя не могу.       — Полагаю, бандиты в такую мерзкую погоду сидят дома.       — Всё равно я тебя не пущу.       Генрих изумлённо и слегка насмешливо поднял бровь.       — Каким же это образом?       Женя рывком потянул его обратно, обрушил на диван и крепко схватил, не давая подняться. Взвыли пружины. Генрих барахтался, пытаясь вырваться.       — Женька, ты с ума сошёл? — сердито прошипел он.       — Да нет, со мной всё в порядке. Раз уж ты ко мне притащился на ночь глядя в такую погоду, то я за тебя отвечаю, — стараясь не шуметь и не ослабляя хватки, мурлыкнул Женя почти ласково.       — Мда, попробовал бы я так сделать. Ты бы меня, наверное, убил.       — Что ж, я несправедлив, не спорю. Впрочем, я от тебя и не такое терпел.       — Желаешь поссориться? — Генрих внимательно сузил потемневшие глаза.       — Нет, желаю быть уверенным, что ты до утра будешь в тепле и безопасности.       — А сам шляешься чёрт знает где, — проговорил Генрих, сопротивление, однако, прекратив и обмякнув в руках.       — У меня револьвер.       — Я тоже могу за себя постоять.       — Да-да, я видел, имел удовольствие.       — Я тоже кое-что видел. В Космодамианском.       Женя вздрогнул и поморщился. Генрих нашёл, о чём напомнить. Но не злиться же на него теперь? В продолжение всей перепалки отчаянно боровшийся с собой, он всё же сдался и тяжело уронил голову Генриху на грудь. Она часто вздымалась.       — Всё равно я тебя не отпущу, — спокойно повторил он. — Я лучше буду всю ночь тебя держать.       — Ну хоть какое-то подобие ласки от тебя, — язвительно заметил Генрих. — Делай как знаешь. Я остаюсь, не драться же с тобой, в самом деле. Может, хотя бы постелешь мне у себя?       — Это исключено, — отрезал Женя и отпустил его. — На пол я тебя не положу, а рядом с собой — ещё не хватало. Здесь никто не должен не то что знать, но даже помыслить о чём-то подобном. Ты меня понял?       — Понял, понял… — Генрих, недовольно фыркая, сел, принялся поправлять пиджак.       Было уже заполночь, когда, погасив все лампы и свечи, Женя вернулся к себе. Генриха устроил в большой комнате. Ощущение было странным. Впрочем, отложенная усталость накатила теперь в полную силу, и больше, чем думать о чём бы то ни было, хотелось спать. Однако, уже почти провалившись в сон, услышал тихие шаги и скрип открываемой двери. Не в силах пошевельнуться, Женя сердито заворчал сквозь сон, в надежде, что Генрих уйдёт, но шаги приблизились и слышно было, как кто-то опускается на пол у изголовья постели. По голове осторожно погладили. Велик был соблазн сдаться, махнуть на всё рукой и будь, что будет. После невыносимо тяжёлого дня тело налилось свинцом, накатывали полное безволие и блаженная дремота. Кажется, на секунду поддался ей, но тут же был разбужен осторожным поцелуем в шею. Ничего не соображая со сна и злясь, Женя с сожалением выпутался из тёплого одеяла и встал.       — Ложись здесь, так будет лучше. Я в гостиную. И не буди меня ради бога.       Не дожидаясь согласия и сам еле держась на ногах от усталости, поднял Генриха с пола и чуть ли не силой уложил на диван, накрыл одеялом и уже подошёл к двери, когда Генрих взволнованным шёпотом окликнул:       — Женя!       Женя остановился, придерживаясь за стену. Говорить сил не было.       — Ты правда ни разу не изменил мне? — так же шёпотом спросил вдруг Генрих.       От смертной усталости хотелось то ли засмеяться, то ли заплакать, а то и всё вместе. На языке вертелось «я люблю тебя» и «отстань» вперемешку.       — Иногда я совершенно не понимаю, что творится у тебя в голове, Генрих. Правда. Спокойной ночи.       Едва дойдя до дивана, Женя упал на него и мгновенно уснул.       Утром распогодилось, по стенам скользили солнечные лучи. Выбравшись из-под одеяла в нетопленую комнату, Женя вспомнил, что одежду оставил у себя. Босиком прошёл по ледяному полу, открыл дверь. Генриха не было. Женя потрогал постель, она была ещё тёплой. На столе, под стеклянной чернильницей белел сложенный вдвое листок бумаги.       «Я давно не спал так спокойно, как здесь. Твоё ощутимое присутствие действует на меня благотворно. Но прости, что не дождался. Мне тяжело было бы расставаться, зная, что вечером я снова приду к нам домой один и не увижу тебя. Не буду просить вернуться, но ты и сам всё знаешь. Вечно ждущий и любящий тебя, твой Генрих.»       Да, понять, что творится в голове у Генриха, иногда бывало сложно. Но сам Генрих, хоть и скрывал порой, почти всегда понимал всё как надо.